Карл бюлер теория языка. Карл бюлер теория языка Карл бюлер модель языка как органона

Buhler, 1879-1963) - нем.-австрийский психолог. В 1-й период своего творчества входил в Вюрцбургскую школу, где ему принадлежит главная заслуга в доказательстве "безобразности" процесса мышления (см. Мышление без-образное). Во 2-й период творчества (после Первой мировой войны) разрабатывал проблемы эволюции психики, выдвинув концепцию 3 стадий развития (инстинкта, навыка и интеллекта), широко дискутировавшуюся затем в психологии. Из вестей своими работами в области языкознания, а также концепцией выхода из психологического кризиса ("Кризис психологии", 1927), в которой считал возможным интегрировать имевшиеся в то время 3 основные парадигмы в психологии: субъективно-интроспективную, бихевиористскую (объективную) и культурологическую (В. Дилыпей и др.). (Е. Е. Соколова.)

Бюлер (Buhler) Карл

(27.05.1879, Баден - 24.10.1963, Калифорния) - немецко-австрийский психолог.

Биография. Медицинское образование получил во Фрейбургском университете. В 1903 г. защитил диссертацию по теме "К учению о перенастройке органа зрения". В 1903-1904 гг. изучал философию в Страсбургском университете. В 1906 г. поступил на должность ассистента в Институт психологии в Вюрцбурге. Ученик О.Кюльпе. С 1909 г. работал в Бонне, с 1913 г. - в Мюнхенском университет, где занял должность экстраординарного профессора. В первую мировую войну был военным хирургом на западном фронте. В дальнейшем работал в университетах Германии (с 1918 г. - в Дрездене), Австрии (с 1922 по 1938 г. - в Вене) и США (с 1938). Один из основателей Института психологии в Вене.

Исследования. Первоначально, в рамках Вюрцбургской психологической школы, проводил исследования, в которых предложил доказательства безобразности мышления. После первой мировой войны приступил к разработке проблемы развития психики, в котором выделял три стадии (инстинкта, навыка и интеллекта). В частности, по его представлениям, ребенок в первые годы жизни проходит те же ступени, которые последовательно возникли в эволюции поведения животных. Им отождествлялись предметно-орудийные действия детей раннего возраста и интеллектуальные операции шимпанзе, которые были зафиксированы в исследованиях В.Келера. В основе детской игры видел ориентацию на функциональное удовольствие. В дальнейшем работал в области языкознания.

Сочинения. Духовное развитие ребенка. М., 1924;

Tatsachen und Problem zu einer Psychologie der Denkvorgange // Arch. ges. Psychol. 1905, Bd. 9; 1908, Bd. 12;

Die Gestaltwahrnehmungen. Bd. 1. Stuttgart, 1913;

Abriss der geistigen Entwicklung des Kindes. Hdlb., 1949; в рус. пер.: Очерк духовного развития ребенка. М., 1930;

Handbuch der Psychologie. Jena, 1922;

Die Krise der Psychologie. Jena, 1929;

Ausdruckstheorie. Jena, 1933;

Сейчас некоторым американцам кажется, что вклад в психологию Карла Бюлера (который в догитлеровские времена был известным профессором Венского университета) недостаточно полно воспринят Америкой. Я решил описать вкратце основные положения его концепции,чтобы его вклад в развитие мировой психологии в целом мог быть оцененен достоинству.

Книга «Кризис психологии» («Die Krise der Psychologie») обеспечивает достаточно полное представление о психологии немецко-говорящих стран во время высокопродуктивной первой четверти XX века. И этот период слишком важен, чтобы им можно было пренебречь.

Интересно, почему некоторые важнейшие психологические работы, написанные на немецком языке, остаются непереведенными в теченийе десятилетий? Можно вспомнить, например, «Психофизику» Фехнера», «Психологию с эмпирической точки зрения» Брентано или книгу, о которой пойдет речь сейчас, - «Кризис психологии» Бюлера. Последняя была опубликована в 1927 году, затем переиздавалась в 1929 и 1965 годах. Недавно до меня дошел слух о том, что все эти три непризнанных классика сейчас пусть и с опозданием, но переводятся. Надеюсь, что этот слух станет реальностью. «Кризис» - это веха в истории психологии, это описание догитлеровского золотого века германо-австрийской психологической теории. Автор описывает и оценивает основные антиассоцианистские направления, последовавшие за упадком маховского сенсорного позитивизма. Первой появилась Вюрцбургская Denkpsychologie (психология мышления - нем.), в развитие которой внес свой вклад и Бюлер). Вскоре возник психоанализ. Эти два направления отличались друг от друга по многим аспектам, но соглашались в одном: психические процессы протекают под динамическим управлением, а не по типу механической связи. Помимо этих двух направлений, автор предлагает обзор разнообразных теорий (понимающая психология, гештальт, различные концепции структуры, его собственные работы по языку, некоторые работы Шарлотты Бюлер по детскому развитию); но в центр его внимания попадают преимущественно стандартные теории - их основные постулаты, логика рассуждении и конструктивность выводов.

Автор пытается предложить подход в рамках системного эклектизма. Он не отрицает ни одну школу in toto (в целом - лат.), он скорее тщательно анализирует и избирательно принимает принципиальные положения самых разнообразных научных школ. Он отвергает теорию только в том случае, если чувствует, что ее претензии на объяснение каких-либо феноменов психического явно завышены. Термин «кризис» в данном случае отражает претензии каждой отдельной школы на монополии научной истины. Фактически, ни одна отдельно взятая школа не предлагает необходимого баланса при рассмотрении трех основных характеристик человеческой деятельности: внутреннего опыта, осмысленного поведения и их взаимосвязи с культурой (19, стр. 29). Психоанализ не принимает в расчет социальный и культурный контекст, гуманитарная наука ограничена своей приверженностью к гегельянскому психизму, бихевиоризм, отрицая дельфический совет «познать самого себя»» чрезмерно склоняется к наблюдению внешнего поведения (обычно воспринимающемуся бессмысленным, если не соотносить его с внутренним опытом).

Вероятно, самое слабое место книги Бюлера - его оценка американского бихевиоризма. Единственные авторы, которых он цитирует, это X. С. Дженнингс и Э. Л. Торндайк, которых едва ли можно назвать типичными представителями школы. Он вообще не упоминает о Дж. Б. Уотсоне. Наибольшее сожаление вызывает то, что Бюлер в своем анализе упустил некоторые квазибихевиористские концепции американской социальной психологии, предложенные Джоном Дьюи, Чарльзом Кули и Джорджем Гербертом Мидом.

Адекватная психологическая наука без сомнения, должна будет изучать поведение, но всегда - в контексте внутреннего опыта и культурной относительности.

Чтобы прояснить, что именно он подразумевает, говоря об этих тpex аспектах, Бюлер обращается к своей собственной известной теории о трех функциях языка. Язык, по его мнению, это наиболее репрезентативная функция сознания. Он обеспечивает выражение внутренних состояний, он обусловлен культурой и имеет социальные последствия, он обладает репрезентативной (символической) значимостью. Знак, сигнал и символ функционируют определенным образом (19, стр.75). Грубо говоря, эти функции соответствуют поведению, культуре и опыту.

Центральной в этой связи является концепция (управление), которая фактически идентична с ключевым понятием кибернетики, предложенным спустя полтора десятка лет. «На каком бы уровне ни существовала истинная общественная жизнь, она должна предполагать взаимное управление членами данной социальной единицы значимого поведения друг друга» (19, стр. 50). В этом заключается функция языка, в этом же суть психологической деятельности в целом. Бюлер подытоживал свои доказательства силлогизмом: если языку изначально присущи эти три свойства и если язык действительно является истинно психологическим феноменом, то психология как наука должна быть достаточно широка, чтобы вобрать в свой предмет все эти три свойства (19, стр. 58).

Для того чтобы разработать такую психологию, которая была бы адекватна триединству «опыт - поведение - культура», Бюлер использовал в качестве основного объяснительного принципа механизм функционирования систем (Systemsteuerung). А для того, чтобы понять этот механизм, необходимо базовое представление о структуре {Struktur), о смысле (Sinn) и о цели (Zweck) (19, стр. 65). И снова мы сталкиваемся с тем,что определенные научные школы акцентируют свое внимание на одном, но не на всех этих взаимосвязанных атрибутах системы.

Все научные школы принимают концепцию структуры. Бюлер считал прародителем этой концепции Дильтея и цитировал его заявление, сделанное в 1894 году: «Все психологические рассуждения основываются на принципе, суть которого сводится к следующему: охватив целое, мы получаем возможность интерпретировать и уточнять его детали» (19, стр. 106). И хотя в целом Бюлер соглашался с Дильтеем, он опасался того, что акцентирование внимания исключительно на структуре может свести теорию всего лишь к концепции гомеостаза или равновесия как принципа функционирования систем. Структуре должна быть присуща некоторая смысловая направленность. А посему Sinn и Zweck также меу обходимо учитывать в любой претендующей на адекватность теории систем. Термин Sinn нелегко перевести. Он происходит от древневерхненемецкого слова «sinan», которое означает «идущий вперед и имеющий представление о цели». Английский термин «смысл» (meaning) слишком ограничен. Только объединив структуру со значением и целью, можно понять некую психологическую целостность (19, стр. 137).

Автор соглашается, хотя и с определенными оговорками, с концепцией «понимающей психологии». Он находит, что позиции Дильтея и Шпрангера почти полностью основаны на гегелевском представлении об объяктивном разуме. Несмотря на верность утверждения о том, что любая форма психологического понимания должна основываться на осознании культурного контекста, Бюлер, тем не менее, не исключает из рассмотрения органические (физиологические) процессы индивидуального поведения, расценивая их как важные аспекты того целого, которое должно быть понято.

Бюлер хвалит Фрейда за то, что тот осознал неадекватность предложенного им самим принципа удовольствия. Поскольку конечным результатом каждого удовлетворения инстинкта является насыщение, должно существовать что-то, лежащее «за пределами принципа удовольствия»! К несчастью, Фрейд отстаивал мрачную гипотезу о том, что то поведем ние, которое не является непосредственно обусловленным побуждениями, регулируется навязчивым повторением; также в качестве объяснительного принципа он предлагает маловразумительную концепцию Танатоса. Если бы Фрейд был более внимательным, он бы обнаружил, что помимо удовольствия от удовлетворения побуждений, существует и всеобъемлющее удовольствие от самого функционирования (Funktionslust) и от творческой деятельности (Schaffensfreude), которое мы можем наблюдать в игре, в искусстве и во всех видах возобновляющейся деятельности. Механизм навязчивого повторения совершенно неадекватен при объяснении свободного, креативного и спонтанного поведения, являющем го отличительной чертой человеческого развития.

И здесь мы снова отмечаем пророческий характер «Кризиса психологии». Бюлеровская жесткая критика ограниченной мотивационной формулы Фрейда и его собственный постулат функционального и продуктивного удовольствия отчетливо предвосхищает недавние теоретические рассуждения в терминах исследовательского поведения, бесконфликтной деятельности (conflict-free activity), компетентности и родственных им понятий, которые превращают исходную психоаналитическую теорию в постфрейдистскую эго-психологию.

Фрейд, к несчастью, был материалистом, неспособным рассуждать терминах паттерна, гештальта, формы или продуктивности. И в то же время Фрейд всегда подчеркивал значение содержания, композиции устойчивой структурной характеристики психической жизни. У него не было адекватного представления о Formwille (проактивной твндеицл - нем.}, которая является отличительной особенностью нормальной психической жизни. Хороший пример такой проактивности - игра. Играющего ребенка заботит не удовлетворение побуждений, а ход игры, ее правила и завершение гештальта. Бюлер заявляет о том, что Фрейд и гештальт-психология занимают противоположные полюса психологиче кого континуума (19, стр. 178).

Бюлеровская теория игры напоминает теорию Грооса, рассматривавшую игру как подготовку к будущей деятельности (как у животных, так и у детей). Некоторая степень телеологичности неизбежна, поскольку игре, как и почти в любой другой деятельности, можно выявить продуктивное участие. Особый интерес вызывает то наблюдение, что научение ребенка, включая процессы овладения языком, осуществляется преимущественно в ходе игры. И в таком случае не подкрепление или редукция напряжения регулирует научение, а скорее включение изучаемого.обстоятельства непосредственно в активность самого ребенка. Чему-то можно научиться только в том случае, если это что-то соответствует актуальной сфере интересов и активности.

Для Карла Бюлера творческая деятельность - одно из достоинств основных ценностей человеческой жизни. Как сказал Хьюберт Рораче (Hubert Rohracher) в своем предисловии к изданию 1965 года, читатель не однажды отметит ту творческую радость, сопровождавшую обсуждение Бюлером современных ему психологических теорий. Его рассуждения предвосхитили многие разработки психологии дня сегодняшнего - включая информационную теорию, кибернетику, когнитивную теорик эго-психологию и гуманистическую «третью силу». И поэтому книга, о которой шла речь, представляет большой интерес и для современное психолога.

Бю́лер Карл (Buhler) (27 мая 1879, Меккесхейм, Баден - 24 октября 1963, Лос-Анджелес) - немецкий ученый, психолог и лингвист, автор трудов по психологии мышления и языка, развитию детского мышления, по общему языкознанию, психологическим аспектам речи; представитель вюрцбургской школы. Карл Бюлер изучал медицину и психологию во Фрайбургском университете, который окончил в 1903 году. Он защитил диссертацию по физиологии цветного зрения, позднее стажировался на философском факультете Страсбургского университета, слушал лекции по логике и психологии в Берлинском университете. Бюлер преподавал в университетах Вюрцбурга, Бонна, Мюнхена, с 1922 года был профессором Венского университета. После аншлюса Австрии (1938) он эмигрировал в США, преподавал в Миннесотском университете (с 1940), в Лос-Анджелесском университете (с 1945).

Будучи учеником О. Кюльпе , в первый период своей научной деятельности Карл Бюлер примыкал к вюрцбургской школе и считал, что основным методом изучения мышления должно быть самонаблюдение испытуемых, способных при обдумывании задачи фиксировать путь, который приводит к решению. Ученый разрабатывал методики экспериментального изучения мышления, в частности метод свободного отчета испытуемого о своих психических процессах при решении сложных задач. Рассматривая развитие психики, Бюлер выделил в нем три типа структур: инстинкт, дрессуру (научение), интеллект, связывая возникновение последнего с появлением актов внезапного понимания (Aha-Erlebnis - «ага-переживание»). В структуре интеллекта Бюлер различал три категории элементов: образы, интеллектуальные чувства и мысли, лишенные чувственно-образного характера и составляющие, по мнению Бюлера, главный предмет психологического исследования. Сыграв свою роль в расширении представлений о содержании мышления, концепция Бюлера, однако, столкнулась с трудностями при объяснении развития мышления у детей, поскольку она не выходила за рамки описания интеллектуальных процессов и не показывала конструктивных механизмов мышления и реальных путей их формирования. В этой связи работы Бюлера подвергались критике в психологической литературе (в частности, Л.С. Выготским и Ж. Пиаже). Также Бюлеру принадлежит ряд работ по психологическим аспектам речи и теоретическим основаниям психологии. В книге «Кризис психологии» (1927) ученый выдвинул идею о том, что кризис психологии как науки может быть преодолен синтезом трех разных подходов - субъективно-психологического, объективно-психологического и культурно-исторического.

В 1930-х годах Бюлер обратился к лингвистической теории , опубликовал ряд исследований, наиболее значительным из которых была книга «Теория языка. Репрезентативная функция языка» (1934). Отталкиваясь от идей Ф. де Соссюра и сотрудничая с учеными Пражского лингвистического кружка, Бюлер стремился выявить общие свойства языка, предложив не столько лингвистическую, сколько семиотическую концепцию. Бюлер предложил теорию речевого акта, ввел понятие коннотации, и одним из первых начал исследование дейктических единиц - слов и устойчивых сочетаний, означающих наиболее абстрактные понятия, вокруг которых группируется вся номинативная лексика языка.

27.5.1879, Мек-кесхайм, Баден, - 24.10.1963, Лос-Анджелес), нем. психолог. С 1922 проф. Венского ун-та, в 1938 переехал в США. В начале своей деятельности примыкал к вюрцбургской школе и считал, что осн. методом изучения мышления должно быть самонаблюдение испытуемых, способных при обдумывании задачи фиксировать путь, к-рый приводит к решению. Б. выделяет 3 психич. структуры: инстинкт, дрессуру (научение) и интеллект, связывая возникновение последнего с появлением актов внезапного понимания. В структуре интеллекта Б. различает 3 категории элементов: образы, интеллектуальные чувства и собственно мысли, лишенные чувственно-образного характера и составляющие гл. предмет психол. исследования. Сыграв важную роль в расширении представлений о содержании мышления, концепция Б., однако, столкнулась с трудностями при объяснении развития мышления у детей, поскольку она не выходила за рамки чистого описания интеллектуальных процессов и не показывала конструктивных механизмов мышления и реальных путей их формирования. Широкую известность получила теория речи Б., согласно к-рой развитие речи определяется интуитивным открытием ребенком общих принципов языка. Работы Б. подвергались критике (в частности, Л. С. Выготским и Ж. Пиаже). Б. принадлежит ряд работ по теоретич. основаниям психологии. В кн. «Кризис психологии» (1927) он выдвинул идею, что кризис психологии как науки может быть преодолен синтезом 3 разных подходов: интроспективной концепции сознания, бихевиористской концепции поведения и учения о воплощении психики в продуктах культуры.

Соч.: Handbuch der Psychologie, Jena; 1922; Ausdruckstheorie, Jena, 1933; Sprachtheorie, Jena, 1934; в рус. пер. - Духовное развитие ребенка, [М.], 1924; Очерк духовного развития ребенка, вступ. ст. Л. С. Выготского, М., 1930.

Лит: Пиаже Ж., Избр. психол. труды, М., 1969; Ярошевский М. Г., История психологии, M., 1983. М. Г. Ярошевский.

ТЕОРИЯ ЯЗЫКА 1

(ИЗВЛЕЧЕНИЯ ИЗ РАЗДЕЛА «ПРИНЦИПЫ ИЗУЧЕНИЯ ЯЗЫКА»)

У истоков теории языка, нечетко различимые, стоят две задачи; мы намереваемся первую только набросать, а вторую разрешить. Первой является описание полного содержания и характера специфически лингвистического наблюдения, а второй - систематическое выявление наиболее определяющих исследовательских идей, которые руководили собственно языковедческими умозаключениями и стимулировали их.

Нет надобности подвергать обсуждению то, что лингвистика вообще строится на наблюдении; ее репутация как хорошо обоснованной науки частично зависит от надежности и точности ее методов констатации. Когда отсутствуют письменные памятники или когда их свидетельства можно пополнить живыми наблюдениями, исследование не медлит с обращением к непосредственному и подлинному источнику сведений. В наши дни оно, например, не колеблясь, делает на местах диалектологические записи, обращается к живым звукам и закрепляет на пластинках редкие и трудно наблюдаемые явления речи, чтобы затем повторно подвергнуть их наблюдению. На пластинках можно закреплять, конечно, только речевые явления, которые воспринимаются на слух, и уже это обстоятельство имеет огромное значение для методов дискуссии. Ведь к полным, а это почти то же, что к «значимым» или «наделенным значением», речевым явлениям относятся отнюдь не только те, которые воспринимаются на слух. Каким же образом устанавливаются и делаются доступными точному наблюдению соответствующие явления? Как бы ни обстояло дело, но лингвист-наблюдатель должен иначе, чем физик, понимать воспринимаемое ушами и глазами (будь это, как говорят, изнутри или извне). И это понимание необходимо с такой же тщательностью подвергнуть методической обработке, как и записи flatus vocis 2 , звуковых волн, звуковых образов.

Было бы ограниченным и не соответствующим многообразию средств и путей представлять себе требования понимания одинаково

1 Karl Bühler, Sprachtheorie, Jena, 1934.

исполнимыми для каждой из многих лингвистических задач. Речь идет не о том, что все базируется на «проникновении» и самовыражении. Психология животных и детей создала новый способ обработки и тем самым достигла величайших успехов в своей области; разгадка иероглифов не тотчас нашла третий путь, но в силу необходимости блестящим образом использовала единственно успешный. Понимание и понимание, которое по природе вещей в языковом изучении имеет по крайней мере троякое истолкование.

Первые исследователи иероглифов имели перед собой непонятные рисунки и предполагали, что это символы, которые, возникнув из человеческого языка, должны читаться как наши письменные знаки; они думали, что совокупность рисунков образует текст. И действительно, шаг за шагом тексты были расшифрованы и на основе этого изучен язык народа фараонов. Этот язык имеет слова и предложения, как и наши языки, а первоначально непонятные фигуры оказались символами предметов и ситуаций. В нашу задачу не входит подробное прослеживание того, как познали значение этих символов; важно, что в данном случае было выполнено требование первого понимания, исходя из значения символа. Присоединим к этому, ради контраста, второй мыслимо наиболее отличный исходный пункт исследования. Это не памятники на камне и папирусе, это существующие в социальной жизни чуждых нам существ определенные явления, процессы, относительно которых можно предполагать, что они функционируют как наши человеческие коммуникативные сигналы. Чуждыми существами могут быть муравьи, пчелы, термиты, ими могут быть птицы или другие социальные животные, это могут быть также люди, а «сигналы» - человеческим языком. Когда я слышу команду, то мне по поведению воспринимающих его начинает открываться и предполагаемое его «значение» или же, точнее, содержание сигнала. Здесь, следовательно, дело обстоит совершенно иначе, чем в случае с расшифровкой текстов. И, в-третьих, новый исходный пункт обнаруживается тогда, когда воспринимаемое истолковывается как выражение. Выражение заключается у человека в мимике и жесте, но также в голосе и языке; оно дает новый ключ к пониманию.

Насколько успешно обходились пионеры языкознания этими ключами понимания, об этом можно прочесть в их работах. Но как эти ключи использовались в процессе все углубляющегося анализа того или иного языка, это систематически и исчерпывающе еще никогда не описывалось. Логическое обоснование исходных данных при построении науки о языке, приложение ее положений к наблюдению над конкретными явлениями речи - все это чрезвычайно сложная задача. Но было бы совершенно неправильным при этом в качестве образца для языкового исследования брать совершенно чуждый ему методический идеал физики.

Но как бы то ни было, настоятельной потребностью лингвистической науки остается все же раскрытие первых умозрительных построений исследователей языка. И для физики и для языкознания

одинаково важны слова, которыми открывается «Критика чистого разума»: «Не подлежит никакому сомнению, что все наше познание начинается с опыта: так как каким же образом были бы пробуждены познавательные потенции, если бы предметы не затрагивали наших чувств...» Мы назовемте, что затрагивает или способно затронуть чувства языковеда, конкретным речевым явлением. Подобно грому и молнии, переход Цезаря.через Рубикон - это единственное в своем роде явление, событие hic et nunc 1 , которое занимает определенное место в географическом пространстве и грегорианском календаре. Языковед производит свои основные наблюдения над конкретными языковыми явлениями и фиксирует их результаты в научных положениях. До этого момента все эмпирические науки находятся в равных условиях. Однако характер наблюдаемых явлений в физике и в языкознании совершенно различен (относительно чего дает сведения аксиома о знаковой природе языка), а вместе с этим оказывается отличным и способ наблюдения, а также логическое содержание научных положений.

Как обстоит дело с принципами языкового исследования? В дальнейшем мы формулируем некоторое количество принципов, которые претендуют на то, чтобы рассматриваться либо в качестве аксиом языкового исследования, либо по крайней мере служить исходным пунктом для теоретических изысканий, направленных на построение замкнутой системы таких аксиом. По своей форме это предприятие ново, но содержание этих принципов отнюдь не ново и не может быть таковым по природе самих вещей. Ведь отношение к языку, когда формулировались эти принципы, было определено языковедами чуть ли не с самого начала существования языкознания. Вопросы, которые возможно было поставить, исходя из этой позиции, давно поставлены и разрешены; другие, которые не ставились, так как они были бессмысленны в этих условиях, вообще не подвергались рассмотрению. Можно с полным основанием утверждать, что также и исследование языка, особенно в свой последний более чем столетний период истории, было хорошо осведомлено о правильных путях изучения. Все, что было формулировано теоретиками науки и носило характер предположительно столь же плодотворных концепций, как и концепция математического анализа естественных процессов, хотя и не всегда получало завершенную форму, было в общем и целом использовано исследованием. А в этой связи на первое место выдвигается функция аксиом в исследовательской методике отдельных эмпирических наук. Аксиомы являются конструктивными, определяющими предмет тезисами, проникновенными индуктивными идеями, в которых нуждается каждая область исследования.

Предварительный взгляд на последующее изложение открывает читателю, что мы формулируем, разъясняем и рекомендуем четыре принципа. Если какой-либо критик заметит, что они (употребляя

1 Hie et nunc (лат.) - здесь и теперь. (Примечание составителя .)

слово Канта) лишь подобраны и что предположительно существует еще много подобного рода аксиоматических или близких к аксиомам принципов относительно человеческого языка, то встретит абсолютное наше согласие; эти принципы в действительности только собраны из концепций успешного языкового исследования и, конечно, оставляют место и для других...

Два из этих четырех принципов настолько тесно связаны друг с другом, что возникает вопрос, нельзя ли их объединить в один: это - А (модель органона 1 языка) и В (знаковая природа языка). Мне самому не сразу стало ясно, почему необходимо иметь здесь два принципа. Модель органона языка представляет добавление к тем старым грамматикам, которое считали необходимым рекомендовать исследователи вроде Вегенера, Бругмана, Гардинера, а до них в известной мере и другие, вроде Г. Пауля. Модель органона делает ясным многообразие отношений, которое вскрывается только в конкретном речевом явлении. Вначале мы установили положение о трех смысловых функциях языкового образования. Интересной попыткой, где последовательно проводится нечто подобное, является книга Гардинера «Теория речи и языка». Анализ Гардинера направлен на создание ситуативной теории языка.

Следует ли выдвигать лозунг, что старая грамматика нуждается в категорическом реформировании под знаком ситуативной теории языка? Я считаю, что существуют известные имманентные границы, которые должны уважаться всеми реформаторами. В такой же степени несомненным, как и конкретные речевые ситуации, является факт, что существует внеситуативная речь и даже целые книги, наполненные внеситуативной речью. И если отнестись без предубеждений к этому факту широкого распространения внеситуативной речи, то для решительного представителя ситуативной теории это прежде всего даст основание для философского размышления по поводу многообразия фактов. А затем если он не будет упрямо настаивать на своих догмах и считать, что можно ограничиться изученными им случайными анализами, но отдастся руководству языка и обратится к рассмотрению таких внеситуативных предложений, как «Рим расположен на семи холмах» или «Дважды два - четыре», то он неизбежно вынужден будет вернуться на старые и почтенные дороги описательной грамматики. Логическое обоснование этого содержится в нашем учении и символическом поле языка, и это учение должно также иметь аксиоматический характер. Оно является таковым, если признаются аксиомы В и D (различие слова и предложения).

Наконец, аксиома С (различие речевой деятельности и языкового образования) содержит выводы о давно произошедшей в языкознании дифференциации областей исследования. Филологи и лингвисты, психологи и литературоведы смогут найти кое-что специфически интересное для них в нашей схеме четырех полей...

1 Органон - собрание правил (Примечание составителя .)

...[На прилагаемом рисунке] дается модель органона языка (см. схему). Круг в середине символизирует конкретный звуковой феномен. Три исходящих от него направления линий призваны показать три различных пути превращения в знак. Стороны врисованного треугольника символизируют эти три пути. Треугольник в некоторых частях занимает меньше пространства, чем круг (принцип абстрактной релевантности). В других частях он выходит за пределы круга, чем указывается, что чувственно данное всегда получает апперцепционное добавление. Группы линий символизируют семантические функции (сложного) языкового знака". Это - символ в силу своей ориентации на предметы и материальное содержание, симптом (указание) - в силу своей зависимости от посылающего (говорящего), внутреннюю сущность которого он выражает, и сигнал - в силу своего обращения к слушающему, внешнее и внутреннее поведение которого направляется им, как и другими коммуникативными знаками.

Эта модель языка со своими тремя независимо варьирующимися чувственными отношениями впервые была приведена в моей работе о предложении (1918) и начиналась словами: «Человеческий язык имеет три функции - извещение (Kundgabe), побуждение (Auslösung) и сообщение (Darstellung)». Ныне я предпочитаю термины: выражение (Ausdruck), обращение (Appel) и сообщение (Darstellung), так как слово Ausdruck в кругу теоретиков языка приобретает все более и более требуемое точное значение, а латинское слово appellare (англ, appeal, немецк. нечто вроде ansprechen) более подходяще для второго.

Каждый, кто основывается на знаковой природе языка, должен во всяком случае придерживаться гомогенности в своих понятиях; все три основных понятия должны быть семантическими понятиями.

Существуют не две, а четыре стороны, или, так сказать, четыре фронта, в языкознании, которые необходимо показать и разъяснить в аксиоме С. Четыре потому, что этого требует сам предмет, и если ограничиться только какими-либо двумя, то их нельзя достаточно точно определить. Гумбольдт говорил об energeia и ergon, де Соссюр ухватился за существующее во французском противопоставление la parole и la langue (в английском speech и language), чтобы произвести разграничение между лингвистикой языка и лингвистикой речи. Со времени Гумбольдта не существовало ни одного сколько-нибудь крупного ученого, который не чувствовал бы, что с различием energeia и ergon связано что-то существенное, а со времени де Соссюра ни одного языковеда, который не высказал бы ряд мыслей о la parole и la langue. Но ни старое, ни новое парное деление не оказалось подлинно продуктивным в области языковедческих принципов. То тут, то там сегодня еще пытаются, исходя из принципов психологии или теории познания, приписать приоритет одному из членов пары energeia и ergon. Теория языка должна рассматривать подобные стремления как трансцедентные ей, а в качестве эмпирической науки принять четырехчленное деление; результаты изучения языка - свидетельство тому, что это давно уже чувствовалось исследователями и только ждало своего научного формулирования.

Так как это в одинаковой мере касается как отношений, существующих между этими четырьмя понятиями, так и определений каждого в отдельности, чисто формальным путем, посредством схемы символов, можно показать, что в группе из четырех членов H, W, A, Q существует не больше и не меньше, чем шесть основных отношений. Представляются ли они в пространственном отношении в виде тетрайда или четырехугольника, - это безразлично. Я предпочитаю четырехугольник, с помощью которого мы можем предпринять первый решающий шаг из области наивысшей формализации в ощутимую реальность. Итак.