Женщины на колыме. Ф

Они в 60-х строили пусковые шахты для баллистических ракет. По сути те же зэки... Свобода дается очень большой ценой.

Бутугычаг (местное название "Долина смерти") - Отдельный Лагерный Пункт № 12 Упр. п/я 14 ГУЛАГ.

Бутугычаг находился в прямом подчинении Упр. п/я 14 (занимающийся добычей и обогащением урана для советского атомного оружия).
В состав Отдельного Лагерного Пункта № 12, организованного в 1950 г., входили лагерные подразделения (шахты), располагавшиеся вокруг хребта Бутугычаг, вдоль Нелькобе и в районе ключа Охотник, а также комбинат по обогащению урановой руды: комб. № 1.
(Свернуть)
Суммарная численность з/к, занятых на горных работах, строит. работах и лесозаготовках, на 01.05.50 - 1204 человека, из них 321 женщина, 541 осужденный за к/р преступления.
В период с 1949 по 1953 гг. на территории лагеря работал касситеритовый рудник «Горняк» Тенькинского ИТЛ ДАЛЬСТРОЯ, разрабатывающий Бутугычагское месторождение, открытое Б. Л. Флеровым в 1936 г.

Свое название место получило когда охотники и кочевые племена оленеводов из родов Егоровых, Дьячковых и Крохалевых, кочуя по реке Детрин, натолкнулись на громадное поле, усеянное человеческими черепами и костями и, когда олени в стаде начали болеть странной болезнью - у них выпадала вначале шерсть на ногах, а потом животные ложились и не могли встать. Механически это название перешло на остатки бериевских лагерей 14-го отделения ГУЛАГа.

Какой была Колыма в те далекие годы?
Прежде всего от других регионов страны она, как и вся область, отличалась перенасыщенностью заключенными. Они были повсюду, на всех предприятиях. Ранним утром в разные стороны Магадана в сопровождении вооруженной охраны шли небольшие колонны женщин и мужчин. Их разводили по учреждениям, стройкам и прочим объектам работы.

В 1954 году Бутугычаг лихорадило. Рудник доживал свои последние дни. Его запасы истощились. Содержание металла в руде упало до минимально промышленного. Добыча велась только на одном участке, расположенном на вершине гранитного водораздела на высоте тысяча триста метров над уровнем моря.

К западу от добычного участка в долине правого притока речки Бутугычаг располагались рудничный поселок и мужской лагерь заключенных бандеровцев, осужденных по 58-й статье и обслуживающих рудник. По другую сторону участка на востоке в долине речки Вакханка - обогатительная фабрика имени Чапаева и женский лагерь. Женщины сидели по той же статье.
Добытая на участке руда загружалась в вагонетки, прицеплялись к электровозу, и тот доставлял их до бремсберга - крутонаклонный двухпутевой рельсовый спуск вагонеток на лебедке. На рудовозе и бремсберге работали бригады женщин. При каждой такой бригаде находилось по одному-два охранника. Особенно тяжелым был труд женщин-зэкашек. Они отцепляли от рудовоза по две-три груженых рудорй вагонетки, и вручную вкатывали их на поворотный диск бремсберга. Случалось, при пуске вагонетки сходили с рельсов. Тогда они всей бригадой под «раз-два-взяли» принимались закатывать их на рельсы. Со стороны казалось, что у них это получается быстро и споро. Можно представить, насколько это было трудно сделать, потому как в вагонетку загружалось 0,7 кубометров руды, что составляло около двух тонн плюс вес самой вагонетки.

Заключенным женщинам категорически запрещалось вступать в интимную связь с вольнонаемными мужчинами. За этим строго следила лагерная охрана. Поступившим на рудник вольнонаемным мужчинам также давали понять, что за интимную связь с врагами народа они будут строго наказаны. Однако, несмотря на запреты и строгости, такие связи были, о чем свидетельствовал большой детский комбинат при женском лагере.

В небольшом рудничном поселке действовали почта, магазин, столовая, клуб к и спортивная площадка. Были телефонная связь и местное радиовещание. Поселок освещался дизельной электростанцией. То есть, было все необходимое для нормальной жизни людей. В поселке жили вольнонаемные работники рудника и сотрудники ВОХРа. Здесь же рядом располагался лагерь, где содержалось 700-800 заключенных западных украинцев. Жили они в тревожном ожидании указа об амнистии. Каким-то образом было известно, что уже полгода готов правительственный указ об амнистии заключенных по 58-й статье, имеющих одну треть зачетов.

Незадолго до моего приезда на рудник с заключенных были сняты «бубновые тузы». «Бубновые тузы» - это квадратные лоскуты черной ткани с номерами заключенных. Они пришивались на козырек шапки, спину телогрейки и штаны.

Зэки рассказывали, как им трудно было в первые годы заключения на Колыме. Тогда их охраняли бывшие солдаты, многие из которых воевали против бандеровцев. Ранним утром, когда они выводили зэков из лагеря на работу, приказывали всей колонне становиться на колени, и так стоять час или два. Ходила в те времена поговорка: «Шаг вправо – провокация, шаг влево - агитация, прыжок вверх – побег. Стреляю». Грунт на Колыме – жесткий, каменистый. Долго на коленях, не шевелясь, не простоишь. Стоило кому-то из заключенных шевельнуться, как он получал от охранника пинок кованым сапогом. В пятидесятые годы подобных жестокостей не было. Сменились охранники, и время пришло другое.

О Сталине зэки отзывались очень зло. Рассказывали, что у их на Западыныцине терпимо относились к висящим на стенах портретам Ленина. Но стоило кому-то повесить портрет Сталина, и он уже не жилец на этом свете. Портретов Гитлера тоже не терпели, но у некоторых они висели. Кстати, не любили они и своих сородичей с Восточной Украины. Почти никто из заключенных не говорил, что осужден незаслуженно. Они считали, что свою вину перед Советским Союзом искупили сполна. Помнили они, сколько их прибыло на Верхний и Нижний Бутугычаг и сколько осталось в распадках на кладбищах.

Не следует думать, что в те годы жизнь была серой и мрачной. Может, меньше тогда было газет и журналов, беднее были библиотеки и отсутствовало телевидение, но люди с неменьшим интересом следили за событиями, происходящими в стране и области. Оживленно обсуждали известия, услышанные по радио. Люди жили тогда так же, как и сейчас. Были будни, были и праздники, слезы были и пляски. Только у каждой эпохи свои песни.

К концу лета рудник захлестнули тяжелые несчастные случаи. Обстановка стала нервной и тяжелой. Проклятья висели над рудником. Даже сама природа в этот год нанесла по нему удар, словно добивая. Все лето стояла прекрасная солнечная погода, но однажды ночью разразился такой ливень, что небольшой безобидный ручей наделал много бед. Вода в нем за ночь настолько вздулась, что смыла промприбор. Утром, когда кончился ливень, последний был почти полностью занесен галькой и песком. Выход промприбора из строя для рудника был весьма ощутимым уроном.
Закончил рудник свое существование в конце 1954 года. За свой недолгий век Бутугычаг много дал стране олова и урана. Говорили, что первая отечественная атомная бомба была сделана из урана этого рудника. Как памятник минувшей эпохи своеобразной колымской цивилизации остались на том месте мрачные руины. Такова судьба всех месторождений мира, какими бы запасами не располагали их недра. С середине пятидесятых годов началась новая эпоха. Эпоха расцвета жизни на Колыме, продлившаяся около тридцати пяти лет.

«Колымский трамвай» — это такой трамвай, попав под который, бывает-случается, останешься в живых.

Поговорка колымских заключенных

В рыболовецком поселке Бугурчан, влачившем безвестное существование на охотском побережье, было пять-шесть одиноко разбросанных по тайге избенок да торчал убогий бревенчатый клубишко о трех узких окнах, над которыми болтало ветром старый флаг. Оттого ли, что у председателя не было в запасе кумача, флаг не заменяли, он висел в Бугурчане, наверно, с довоенных лет, весь вылинял,— но серп и молот в уголке полотнища по-прежнему выделялись ярко, как номера на бушлатах каторжан.

В трюме судна, развозившего летней навигационной порой грузы для поселков и рабочую силу в лагеря, сюда доставили женскую штрафную бригаду. Окриками и матерной бранью, под лай сторожевых собак конвоиры согнали зекашек к клубу, бдительно пересчитали по головам, после чего начальник конвоя скомандовал всем оставаться на местах и ушел разыскивать единственного представителя здешней власти — председателя поселка, которому надлежало передать этап.

Этап состоял в основном из бытовичек и указниц, но было и несколько блатных — жалких существ с одинаковой, однажды и навсегда покалеченной судьбой: сперва расстреляны или сгинули в войну родители, пару лет спустя — побег из детприюта НКВД, затем улица, нищета, голод,— и так до ареста за кражу картофелины или морковинки с прилавка. Заклейменные, отринутые обществом и озлобившиеся оттого, все они очень скоро становились настоящими преступницами, а некоторые были уже отпетые рецидивистки — по-лагерному, «жучки». Теперь они сидели у клуба, перебранивались друг с дружкой, рылись в своих узелках и выпрашивали окурки у конвоя.

В это месиво изуродованных жизней лагерное начальство бросило трех политических, с 58-й статьей: пожилую даму — жену репрессированного дипломата, средних лет швею и ленинградскую студентку. За ними не числилось никаких нарушений и посягательств на лагерный режим,— просто штрафбригада комплектовалась наспех, провинившихся не хватало, директива же требовала в срочном порядке этапировать столько-то голов,— и недостающие головы добрали из «тяжеловесок», то есть из осужденных на 25 лет исправительно-трудовых работ.

Новость: «Бабы в Бугурчане!» — мгновенно разнеслась по тайге и всполошила ее, как муравейник. Спустя уже час, бросив работу, к клубу стали оживленно стягиваться мужики, сперва только местные, но вскорости и со всей округи, пешком и на моторках — рыбаки, геологи, заготовители пушнины, бригада шахтеров со своим парторгом и даже лагерники, сбежавшие на свой страх с ближнего лесоповала — блатные и воры. По мере их прибытия «жучки» зашевелились, загалдели, выкрикивая что-то свое на залихватском жаргоне вперемешку с матом. Конвой поорал для порядка: на одних — чтоб сидели, где сидят, на других — чтоб не подходили близко; прозвучала даже угроза спустить, если что, собак и применить оружие; но, поскольку мужики, почти все с лагерной выучкой, и не думали лезть на рожон (а кто-то и вовремя задобрил конвоиров выпивкой), конвоиры не стали гнать их прочь — лишь прикрикнули напоследок и уселись невдалеке.

«Жучки» в голос клянчили махорку, просили заварить чифирь, предлагали в обмен самодельные кисеты. Большинство мужиков загодя запаслись снедью, кто дома, кто в поселковом ларьке; в толпу штрафниц через головы полетели пачки чая и папирос, ломти хлеба, консервы... Бросить изголодавшемуся арестанту корку хлеба — было поступком, наводящим на мысль о неблагонадежности, и наказуемым, случись это там, на сострадательной матушке Руси, там полагалось верноподданно опустить глаза, пройти мимо и навсегда забыть. Но тут — потому ли, что почти все здешние мужики имели лагерное прошлое? — тут был иной закон... Компания засольщиков рыбы и единственный в поселке, уже изрядно выпивший бондарь притащили сверток с кетовым балыком, порезали балык на куски и бросили зекашкам.

Измученные морской болезнью и двухдневным голодом в трюме, женщины жадно хватали на лету подачки, торопливо запихивали в рот и проглатывали, не жуя; блатные долго, с хриплым кашлем курили дареный «Беломор». Какое-то время было тихо. Затем послышалось звяканье бутылок; несколько мужиков, как по команде, отошли в сторону и уселись пьянствовать с конвоем.

Насытясь, «жучки» хором затянули песни — сначала «В дорогу дальнюю», за ней «Сестру»; мужики вторили им знаменитой лагерной «Централкой»,— и после этой спевки все воспрянули, разошлись, стали шумно знакомиться уже без оглядки на конвойных, которые, побросав автоматы и привязав к деревьям собак, пили теперь вместе с вернувшимся начальником и председателем.

Впрочем, особую активность выказывали только «жучки». Бытовички и указницы, которых в бригаде было большинство, вели себя тише и даже держались особняком. Правда, и они охотно брали подачки и вступали в разговоры, но будто отсутствовали при этом; мысли их были об ином: сроки у многих близились к концу, и им в отличие от политических не предстояла ссылка после лагеря. Краткосрочницы-«жучки» тоже ждали своего часа, и хоть возвращаться каждой из них было некуда и не к кому, и воля пугала некоторых, заранее обрекая их на беззащитность и равнодушие к их судьбам, но все горести будущего для них пока не существовали: воля есть воля, это главное, это одно уже давало надежду на жизнь впереди. У политических «тяжеловесок» надежды не было — ГУЛАГ поглотил их навсегда.

Втроем они сидели в стороне от толпы — студентка, швея и жена врага народа. Они уже поняли, для чего был устроен весь этот разгул и пьянка с конвоирами; поняли задолго до того, как солдаты один за другим в бесчувствии повалились наземь и мужики с гиканьем кинулись на женщин и стали затаскивать их в клуб, заламывая руки, волоча по траве, избивая тех, кто сопротивлялся. Привязанные псы заливались лаем и рвались с поводков.

Мужики действовали слаженно и уверенно, со знанием дела: одни отдирали от пола прибитые скамьи и бросали их на сцену, другие наглухо заколачивали окна досками, третьи прикатили бочонки, расставили их вдоль стены и ведрами таскали в них воду, четвертые принесли спирт и рыбу. Когда все было закончено, двери клуба крест-накрест заколотили досками, раскидали по полу бывшее под рукой тряпье — телогрейки, подстилки, рогожки; повалили невольниц на пол, возле каждой сразу выстроилась очередь человек в двенадцать — и началось массовое изнасилование женщин — «колымский трамвай», — явление, нередко возникавшее в сталинские времена и всегда происходившее, как в Бугурчане: под государственным флагом, при потворстве конвоя и властей.

Этот документальный рассказ я отдаю всем приверженцам Сталина, которые и по сей день не желают верить, что беззакония и садистские расправы их кумир насаждал сознательно. Пусть они хоть на миг представят своих жен, дочерей и сестер среди той бугурчанской штрафбригады, ведь это только случайно выпало, что там были не они, а мы...

Насиловали под команду трамвайного «вагоновожатого», который время от времени взмахивал руками и выкрикивал: «По коням!..» По команде «Кончай базар!» — отваливались, нехотя уступая место следующему, стоящему в полной половой готовности.

Мертвых женщин оттаскивали за ноги к двери и складывали штабелем у порога; остальных приводили в чувство — отливали водой, — и очередь выстраивалась опять.

Но это был еще не самый большой трамвай, а средний, «трамвай средней тяжести», так сказать.

Насколько я знаю, за массовые изнасилования никто никогда не наказывался — ни сами насильники, ни те, кто способствовал этому изуверству. В мае 1951 года на океанском теплоходе «Минск» (то был знаменитый, прогремевший на всю Колыму «Большой трамвай») трупы женщин сбрасывали за борт. Охрана даже не переписывала мертвых по фамилиям, но по прибытию в бухту Нагаево конвоиры скрупулезно и неоднократно пересчитывали оставшихся в живых, и этап, как ни в чем не бывало, погнали дальше, в Магадан, объявив, что «при попытке к бегству конвой открывает огонь без предупреждения». Охрана несла строжайшую ответственность за заключенных, и, конечно, случись хоть один побег — ответили бы головой. Не знаю, как при такой строгости им удавалось «списывать» мертвых, но в полной своей безнаказанности они были уверены. Ведь они все знали наперед, знали, что придется отчитываться за недостающих,— и при этом спокойно продавали женщин за стакан спирта.

Ночью все лежали пластом, иногда бродили впотьмах по клубу, натыкаясь на спящих, хлебали воду из бочек, отблевывались после пьянки и вновь валились на пол или на первую попавшуюся жертву.

Бывало ли что-нибудь подобное в те дремучие эпохи, когда, едва-едва оторвавшись от земли передними конечностями, первобытные существа жили еще животно-стадными инстинктами? Думаю, что нет.

Тяжелый удар первого прохода «трамвайной» очереди пришелся на красивую статную швею. Жену врага народа спас возраст: ее «партнерами» в большинстве оказались немощные старички. И только одной из трех политических сравнительно с другими повезло: студентку на все два дня выбрал парторг шахты. Шахтеры его уважали: справедлив, с рабочими держится запросто, на равных, политически грамотен, морально устойчив... В нем признавали руководителя — и его участие в «трамвае» как бы оправдывало, объединяло всех: как мы, так и наш политрук, наша власть. Из уважения к нему никто больше не приставал к студентке, а сам парторг даже сделал ей подарок — новую расческу, дефицитнейшую вещь в лагере.

Студентке не пришлось ни кричать, ни отбиваться, ни вырываться, как другим, — она была благодарна Богу, что досталась одному.

Наутро конвоиры очухались, у каждого ломило башку с похмелья. Мужики были наготове: выбили доску в двери, двое протиснулись в образовавшуюся щель, поднесли, подлечили — и вскорости конвой опять мертвецки завалился под соснами. Автоматы лежали рядом, овчарки выли.

Только на третьи сутки начальник конвоя наконец очухался и приказал мужикам открыть дверь и по одному покинуть клуб.

Мужики не подчинились. Начальник предупредил: «Буду стрелять!» — но и это не возымело действия. В заколоченном клубе зекашки умоляли конвоиров вызволить их, однако угрозы конвоя и мольбы женщин только подхлестнули насильников: они еще не пресытились «трамваем», а когда там в Бугурчан снова привезут баб! И кинулись насиловать еще ожесточенней...

Конвоиры вырубили дверь топором. Начальник повторил предупреждение, но мужики не реагировали и теперь. Тогда солдаты стали стрелять — сперва в воздух, потом в копошащееся на полу месиво тел.

Были жертвы.

Но отупевшие, раздавленные, безразличные ко всему три женщины не интересовались, кто убит и сколько.

Глинка Е. С.«Колымский трамвай» средней тяжести // Нева. - 1989. - № 10.

Глинка Елена Семеновна
Родилась в Новороссийске в 1926 году. Отец - моряк, капитан океанологического судна, при советской власти постоянно подвергавшийся репрессиям. В 1941-1943 годах находилась в оккупированном Новороссийске.

В 1949 году поступила на первый курс Ленинградского кораблестроительного института, не указав в анкете того факта, что была в оккупации.

17 января 1951 года арестована органами МГБ в Ленинграде. Обвинение по ст. 58-1 «а» (измена Родине) за то, что находилась в оккупированном фашистскими войсками Новороссийске. Приговор: 25 лет ИТЛ, 5 лет поражения в правах, конфискация имущества. Отбывала срок на Колыме: Магадан, Бугурчан, Ола, Балаганное, Талон, Дукча, 23-й километр, 56-км по Колымской трассе и другие лагерные командировки в тайге.

В Женский лагерь (фото ГУЛАГ)

"Задумывались ли вы о том, например, как женщины в лагере ухаживали за своими волосами или справлялись с менструациями? Менструации у многих просто прекращались, организм переходил из режима размножения в режим выживания. Об этом говорят многие люди независимо друг от друга, в том числе Ефросинья Керсновская.

Волосы для женщины - не просто волосы, это элемент самоощущения (особенно хорошие, красивые волосы). Женщина с неухоженными волосами перестаёт ощущать себя женщиной. Но металлические расчёски в лагере были запрещены, костяные быстро ломались, а чем волосы расчёсывать? С длинными волосами в лагере были мучения (ни помыть, ни причесать). Некоторые, как уже упомянутая Рау, просто стриглись "под ноль", все остальные стриглись довольно коротко, а расчёсывались самодельными расческами, сделанными из расщепленных тонких досточек. Вот это - очень важные детали, они дают для понимания того времени гораздо больше чем документы...."

Алексей Бабий, "Быт "

"Нас было три мамы. Нам выделили небольшую комнатку в бараке. Клопы здесь сыпались с потолка и со стен как песок. Все ночи напролет мы их обирали с детей. А днем — на работу, поручив малышей какой-нибудь актированной старушке, которая съедала оставленную детям еду. Тем не менее, пишет Волович, целый год я ночами стояла у постельки ребенка, обирала клопов и молилась. Молилась, чтобы бог продлил мои муки хоть на сто лет, но не разлучал с дочкой. Чтобы, пусть нищей, пусть калекой, выпустил из заключения вместе с ней. Чтобы я могла, ползая в ногах у людей и выпрашивая подаяние, вырастить и воспитать ее. Но бог не откликнулся на мои молитвы. Едва только ребенок стал ходить, едва только я услышала от него первые, ласкающие слух, такие чудесные слова — «мама», «мамыця», как нас в зимнюю стужу, одетых в отрепья, посадили в теплушку и повезли в «мамочный» лагерь, где моя ангелоподобная толстушка с золотыми кудрями".

Хава Волович "Мамочный лагерь "

СЕСТРЫ И ПЛЕННИЦЫ

Как в женский день в ГУЛАГе делили рожениц

Ярослав ТИМЧЕНКО

Утро в Соловках.

Только за годы сталинского безвременья через исправительно-трудовые лагеря прошло более миллиона женщин, причем отнюдь не уголовниц. Жены, сестры и дочери "врагов народа", "пособницы", "шпионки", а в годы войны — "нарушительницы трудовой дисциплины" попадали в молох ГУЛАГа. У них тоже было 8 Марта… Свое и очень страшное. Как-то мне попался тоненький журнал "Воля" за март 1953 года — издание бывших советских политзаключенных, волной войны вынесенных на Запад. Посвящен этот журнал именно 8 Марта, и в нем — коротенькие воспоминания чудом вырвавшихся из лагерей узниц. Одно из них, написанное женой "врага народа" В.Кардэ, мы и предлагаем вашему вниманию.

ЭЛЬГЕНОВСКИЙ ДЕТКОМБИНАТ

Не помню, случилось ли это как раз 8 марта или в другой день. Во всяком случае это было весной 1944 года. Вспомнилось это особенно ярко нынче, когда по всему Советскому Союзу шли приготовления к Международному женскому дню, когда много говорилось о правах женщины вообще и правах матери в особенности. Когда слова об "освобожденной женщине" не сходили со столбцов советских газет.

Мы находились вдали от мест сражений. До нас не доходил ни гром орудий, бьющих по немцам, ни грохот салютов, от которых в те дни дрожала столица и "города-герои". Мы были заключенными в таежном штрафном лагере далекой Колымы. Многие из нас сидели еще до войны, многие приехали в последнем году.

В штрафном лагере мы находились потому, что, несмотря на все запреты и изоляции, остались, вопреки ожиданию, живыми, молодыми, страстно любящими жизнь женщинами, и поэтому, к неудовольствию лагерного начальства, ставшими матерями.

"Я не могу понять, — крикнула одна из нас, когда в штрафной лагерь однажды приехало начальство из центра, — я не могу понять, почему рожать детей — это преступление в советском государстве? Когда тысячи гибнут на фронте!"

Однако убедить чекистов было трудно, и никто нас за наших детей не благодарил. Нас даже не считали матерями. Называли просто "мамками". Мы и были просто мамками, кормилицами наших детей, которых отнимали у нас сразу после родов и отдавали в специально для этого построенный "деткомбинат", тут же, в глухой тайге, в местности Эльген.

Дика, нечеловечна была наша жизнь. Пять раз в день нас под конвоем гнали кормить. В "кормилку" нам выносили наших малышек, и когда ребенок насыщался, отнимали опять. Жадно мы старались разглядеть свое дитя, и боялись распеленать, чтобы оно не замерзло. Мы набрасывались на нянь и бранились между собой, стараясь получить своего ребенка раньше других, чтобы подольше подержать его на руках.

Молоко у нас быстро пропадало, и мы дрожали, чтобы врач не заметил этого, потому что, когда оставалось только две кормежки в день, нас могли уже угнать в другой лагерь, и тогда мы теряли ребенка совсем.

Предстоящая победа над Германией, успешное продвижение наших войск или громадные потери — не знаю, что было непосредственной причиной, но весной 1944 года по Советскому Союзу была объявлена амнистия для заключенных матерей. Весь Эльген взволновался — заря свободы блеснула над этим проклятым местом. Надежда, потерянная всеми загнанными сюда, пробудилась снова.

Но нет равенства в коммунистическом государстве, и нет равенства перед тем, что в СССР именуется законом. Амнистии тут никогда еще не касались так называемых 58-х — политических. Из примерно 250 детей Эльгеновского деткомбината "домой", к освобожденным матерям, было отпущено только около 40, исключительно детей "бытовичек". Вот об этих детях и об их матерях мне и хотелось бы рассказать сегодня — в день "освобожденной советской матери".

"МАМКИ-УКАЗНИЦЫ"

Большинство освобожденных нынче "мамок" приехало на Колыму уже во время войны. Это был молодняк "военного набора" заключенных, как у нас говорилось, так называемые "указницы", попавшие в лагерь за нарушение рабочей дисциплины. Иными словами, это были осужденные на пять и больше лет девушки и женщины, провинившиеся иногда только тем, что опоздали на работу, что задержались в деревне.

"Я поехала маму навестить, нас по мобилизации отправили Сталинград отстраивать, — рассказывала Аня. — А мама как меня увидела, так и заплакала: "Деточка ты моя родная, да на кого ты похожа стала, останься денек!" Не было силы уйти, так хорошо у мамы — а там, в Сталинграде, бараки, грязно, холодно. Я и осталась — не на один день, а на целых три. В колхозе кто-то заметил и донес, конечно. Вот меня и посадили".

Легко было засудить 17-летнюю Аню. Легко было послать эшелоном во Владивосток и дальше, на Колыму. Повезли среди урок и блатных, опозоренную и изгнанную из общества своих подруг. Кто виноват в том, что она научилась ругаться, что у нее не оказалось достаточно внутреннего сопротивления тому, что ожидало голодных и несчастных девушек на Колыме? Кто виноват, что Аня пошла по рукам преступников, что сломленную девушку научили воровать и продаваться? Кто вернет ей украденную коммунизмом жизнь? Кто ответит за это преступление?

Но не всех "указниц" постигла судьба маленькой Ани. Многие нашли и в лагере (еще не в тайге, а в городе, на сравнительно легких работах) хороших людей. Они с жадностью цеплялись за возможность хоть какого-нибудь счастья. Шли на риск, на глазах вахтеров бежали через проволоку к возлюбленному и, в конце концов, становились окончательно "преступницами", попав в штрафной лагерь, как только обнаруживалось, что они беременны.

Всеобщая радость предстоящего освобождения отравлялась другим вопросом. Что случится с матерями и младенцами? Куда пойдут беременные, которых так внезапно выкинет лагерь?

В Эльгене — крохотном поселке на берегу реки Тоскан — не было ни одной постройки, где могли бы приютиться женщины, оказавшиеся вдруг на улице, ни одного места, где бы они могли работать. Все делалось заключенными, и никому не было выгодно брать на работу освобожденную, да еще беременную или с детьми. "Великодушный" жест правительства фактически оставил этих молодых женщин и их детей на произвол судьбы. Начальники, однако, не беспокоились. Может быть, они догадывались или знали, что произойдет на следующий день? А произошло вот что…

НА НИХ "ЖЕНИЛИСЬ", ПОЧТИ НЕ ГЛЯДЯ

Утром этого весеннего дня у лагерной вахты при воротах собрались "мамки" с узелочками и деревянными чемоданами. Многим из них трудно было стоять из-за беременности. Другие с нетерпением спрашивали, когда их, наконец, пустят хоть посмотреть на детей — они ведь теперь вольные!

Посмотреть мало! — возражали лагерные "придурки". — Взять надо будет сейчас же. — А барахло есть? Во что заворачивать-то будете?

- Сейчас же? — в ужасе переспрашивали женщины. — Куда же?

- Как куда? — следовал грубый ответ. — Известно куда! К мужьям! Вот они уже ждут не дождутся!

И действительно, "они" уже ждали. Неизвестно, каким путем узнали на дальних и близких золотых приисках в окружности Эльгена, что сегодня будут освобождать женщин. В суровом и свирепом крае, где женщин почти нет, этого известия было достаточно. К воротам нашего лагеря прибыли грузовиками "женихи".

Их не отталкивало то обстоятельство, что освобождавшиеся женщины являлись матерями грудных детей, что у них где-то были мужья или возлюбленные. Истосковавшихся по семейной жизни таежников не смутило то обстоятельство, что женщина, которую они приведут в свой барак, беременна от другого и скоро должна родить. Их до того замучило угрюмое, неприкаянное существование в тайге, что они шли на все…

Не минуло и получаса с того момента, как для "мамок" открылись ворота, а все они уже были на пути к ЗАГСу. На них женились, почти не глядя.

Когда я слышу восхваления достоинства и свободы женщины в Советском Союзе, когда мне говорят о том, какой она стала хозяйкой своей жизни в коммунистической стране, мне вспоминается этот большой торг под воротами Эльгеновского женского лагеря.

Вспоминается еще и Полина. Она работала у нас в прачечной деткомбината. Хорошая, чистая женщина. Ее арестовали ровно год назад, сразу после того, как ее жених ушел на фронт. Они не успели обвенчаться, но фактически уже были мужем и женой. Когда ее взяли, Полина не знала, что была беременна. Но когда это выяснилось, она с гордостью приняла беременность, а вместе с ней — и приговор "за нарушение трудовой дисциплины".

Узнав об амнистии, Полина на коленях умоляла устроить так, чтобы ее пока оставили работать вольнонаемной в прачечной. Хоть на пару недель, она устроится потом, лишь бы не пришлось выходить насильно замуж за первого встречного. "Я Мишу люблю, — говорила она. — Он — отец моего ребенка. Вернется с войны, вместе жить будем!" Хорошие слова. К тому же, она была и работница хорошая. Нам удалось уговорить заведующего. Оставили Полину в прачечной.

Проработала она ровно 10 дней, пока о ней не дозналось начальство повыше. Полину выгнали. "Вольняшек нам держать невыгодно, дорого и вообще ни к чему. Да и не все ли равно, с кем она жить будет?"…

Ушла Полина с мальчиком на руках. Ушла ровной прямой походкой. Не далеко ей было идти. Колька, бывший рецидивист, пекарь, давно просил ее женой стать. Вот и стала она его женой — "указница", невеста героя, может быть.

Советская власть "наказывала и прощала"! Но кто ей простит?

Женская тема не была центральной в творчестве Варлама Шаламова, особенно в его лагерной прозе. Это вполне понятно: в лагерях мужские и женские зоны чаще всего были отделены друг от друга, и писатель знал по своему опыту, прежде всего, жизнь в мужских зонах и в основном эту жизнь описывал. Но это важная тема для писателя. Во-первых, в своих художественных исследованиях лагерного быта и личности заключенных, он большое внимание уделил положению женщины в лагере. При этом его интерес к женщине выходил за рамки лагерной среды и касался вообще ее личности, положения в обществе, даже ее места и роли в истории страны. Во-вторых, способ изображения женщин в его произведениях бросает свет и на самого писателя, помогает выявить как его художественную позицию, так и нравственный облик. Весьма характерно, что Шаламов подчеркивал этический аспект отношения к женщине в нашей культуре. «Отношение к женщине – лакмусовая бумажка всякой этики» [Шаламов, Собрание сочинений в четырех томах, Москва 1998, том 2, с. 91. дальнейшие ссылки на не будут отмечены в тексте, указывая в скобках том римской и страницу арабской цифрами.] – писал он. В этих словах звучит не столько традиционная поверхностная галантность европейского мужчины по отношению к женщине, сколько признание её равных прав с мужчиной как человека и как гражданина. Также на деле писатель боролся за права женщин: например, отбывая срок заключения в вишерском лагере, он подал в 1930 году, вместе со своим товарищем М.А. Блюменфельдом, заявление в ГУЛАГ и ЦК ВКП (б) по поводу ужасного положения женщин в лагерях (IV, 249 – 251). Борьба за равноправие женщин ярко выражена и в его творчестве.

В колымской – и вообще: в лагерной – прозе Шаламова изображение женщин преимущественно связано с социальной критикой. Так, изображая лагерь как мир бесконечного унижения человека, автор подчеркивает, что положение женщины в лагере еще намного труднее положения мужчины. В системе рабства, определяющей в шаламовском видении мира сущность лагерной действительности, женщина была рабой рабов, и этот ее статус был обусловлен в первую очередь половой принадлежностью.

С другой стороны, с образом женщины в творчестве Шаламова – не только в прозе, но и в поэзии – связана идея жертвенной борьбы против закабаления личности и общества.

Образ женщины-рабы – одна из ипостасей женского образа в прозе Шаламова. Стремясь показать рабство в чистом виде, без примесей, самую сущность рабства, художник избегает всякой сентиментальности, жалости, не нагнетает атмосферу и, главное, в качестве примеров выбирает героинь с вовсе не самой страшной судьбой, а иногда и весьма завидной, особенно на фоне лагерной жизни. В таких случаях на первый план выдвигается исследование феномена рабства, а вопросы пола отодвигаются на второй план, важны они прежде всего с точки зрения главной задачи. Такова – завидная – судьба у Маруси Крюковой, героини рассказа Галстук, великой рукодельницы, мастерицы вышивки. Ее не посылали на общие работы, не заставляли, голодной, холодной, обессилевшей, тащить тяжелые бревна на морозе или кайлить мерзлый грунт, как многих других заключенных мужчин и женщин. Она занималась своим любимым делом, вышивкой, причем в тепле и в относительном достатке. И вот на этом фоне особенно отчетливо проявляется ее истинное положение рабы. Умением заключенной мастерицы пользовались разные начальники на Колыме, но никто ей никогда не платил, давали ей лишь, словно милостыню, «кусок хлеба, два куска сахару, папиросы» (I, 98). Ее шедевры любой начальник мог просто отнять, не считаясь с ее волей, а и сама она переходила из рук в руки очередных начальников, как предмет, становясь их собственностью.

Бесстрастный рассказ, сосредоточенный на деталях и показывающий героиню извне, с позиции наблюдателя, отводит ей лишь роль пассивного предмета изображения, подчеркивая низведение ее до уровня вещи. Но в концовке рассказа, выделенной графически и структурно, в форме сценки, героиня выступает уже как активный участник событий, влияющий на их ход. Ее действия имеют несколько парадоксальный характер, что вытекает из парадоксального характера лагерной действительности у Шаламова. В благодарность за спасение сломанной во время следствия ноги Крюкова хотела подарить хирургу и санитару собственноручно вышитые галстуки, но их отнял у нее один из начальников, и она показывает санитару «его» галстук на шее того начальника. Этот незначительный жест вырастает до роли акта самоутверждения человеческой личности.

Еще более благополучная, казалось бы, судьба у тети Поли, героини одноименного рассказа. Она была прислугой у одного высокого лагерного начальника, «недоступного властителя тысяч человеческих судеб» (1,94). Как «великая стряпуха», она «ценилась особо дорого» и, хотя и раб, «была своим человеком в семье начальника», который очень хорошо относился к ней и уже наметил даже план ее освобождения» (I, 95). Она могла также оказывать влияние на судьбу других людей. Когда она тяжело заболела и ее отвезли в больницу, главный врач распорядился, чтобы освободили для нее отдельную палату. К ней ежедневно приезжали в больницу начальники помельче, просить, чтобы замолвила словечко своему хозяину. Даже самое необычное желание тети Поли – исповедоваться перед священником – было удовлетворено, а после смерти на ее могиле был поставлен единственный на большом больничном кладбище крест.

Казалось бы, она занимала высокое положение в обществе. Но все это было иллюзорно. Целый ряд деталей доказывает, что, в сущности, она оставалась рабой. Ни начальник, ни его жена не помнили подлинной фамилии тети Поли, хотя она семь лет была у них прислугой. В больницу к ней ее хозяева тоже не приехали, только каждое воскресенье она получала «посылочку, записочку от жены начальника». Не присутствовали они и на похоронах своей прислуги, да и «обряд похорон был обычным: нарядчик навязал на левую голень тети Поли деревянную бирку с номером. Это был номер личного дела». Затем могильщики «закидали» ее тело камнями, а нарядчик укрепил в камнях палочку с номером личного дела (I, 96). Только несколько дней спустя в больницу явился отец Петр, который исповедовал тетю Полю, и потребовал поставить на могиле крест и прибить к кресту досочку с ее фамилией. Это требование было немыслимым для порядков в Гулаге, но начальство, сбитое с толку уверенностью попа и подозревавшее, что за этим стоит высокий начальник, согласилось поставить крест.

Эти события и поведение персонажей не только обнажают истинное положение тети Поли, но и всех других в лагере: рабами оказались здесь, в сущности, все, также начальники – и их поведение, и мышление было по своей сути рабским, подневольным, хотя внешне они казались хозяевами и повелителями судеб других людей.

Образ женщины выполняет здесь, как и во многих других рассказах Шаламова, универсальные, общечеловеческие функции, и пол, и телесность женщины не играют основополагающей роли. Но есть в колымском цикле и целый ряд рассказов, в которых именно пол женщины, ее телесность, выдвигаются на первый план, и это связано, естественно, с темой любви и сексуальных контактов в лагере, приобревших уродливые формы в еще большей степени, чем все остальные сферы жизни человека. Телесность женщины, которая в нормальном мире могла стать ее оружием, в лагере делала ее особенно уязвимой и беззащитной, часто становилась поводом для дополнительных унижений. В одном из рассказов читаем следующий авторский комментарий: «Помимо наказания, определенного приговором суда, тройки или особого совещания, женщине в лагере приходилось нести унижения особого рода. Не только каждый начальник, каждый конвоир, но каждый десятник и каждый блатарь считал возможным удовлетворить свою страсть с любой из встречных заключенных» (IV, 249).

В рассказе Уроки любви, включенный в поздний цикл Перчатка, или КР-2, но написанном в 1963 году, во время возникновения первых циклов, дается своеобразный обзор разных видов любовных сношений в лагере, начиная с романтической и благополучно завершившейся любви капитана Толли (описанной также в одноименном рассказе), которая стала легендой Гулага, и кончая страшной «любовью» с голодной женщиной за пайку хлеба (это реминисценция аналогичной истории из бунинской Деревни), которую к тому же мужчина предварительно замораживает, чтобы она не успела ее съесть во время сексуального акта. Эта потрясающая история также повторяется несколько раз в колымском цикле, причем рассказывает ее «герой» этой истории, который бахвалится своей выдумкой, считая ее весьма остроумной: «Ну, я похитрей их. Зима. Утром встаю, выхожу из барака – пайку в снег. Заморожу и несу ей – пусть грызет замороженную – много не угрызет. Вот выгодно жили...» (II, 400). В результате наступает автокомпромитация героя, еще сильнее потрясающая читателя. Реплика снабжается лишь кратким вопросом в качестве комментария: «Может ли придумать такое человек?».

Однако же писатель не эпатирует читателя деталями садистических извращений и, например, показывая сцены коллективного изнасилования женщин конвоем или блатарями на глазах заключенных, сосредотачивает внимание не на самом событии, но на реакции свидетелей – на том, что никто из присутствующих не посмел запротестовать. С другой стороны, в рассказе о том, как начальство, ради развлечения, приказало женщинам брить интимные места у мужчин и наоборот, сделан упор на, казалось бы, незначительный факт: один мужчина «умолял свою знакомую сделать этот обряд санобработки самой», а авторском комментарии подчеркивается его важность в этическом плане, как следа человечного в изуверском мире: «И это внезапное проявление стыда возникает как тончайшее человеческое чувство и вспоминается потом всю жизнь как что-то настоящее, как что-то бесконечно дорогое» (I, 188). Показывая же разные извращения колымской любви, автор всегда симпатизирует жертвам: изнасилованным женщинам и мужчинам, которых все презирали, больным лесбиянкам, которых врачи не клали в больницу, прокаженным любовникам, которые, спрятавшись от всего мира, «прожили вместе, как муж и жена, несколько дней» (I, 190).

Очень громко звучит авторский голос в защиту женщин, как жертв явного мужского шовинизма в Очерках преступного мира. Весь этот цикл – великая филиппика против блатного мира. Блатной мир изображается Шаламовым как прообраз лагерных отношений, в том числе и отношения к женщине. Женщина в среде блатарей тоже не имеет никаких прав, она лишь предмет, используемый уголовниками для удовлетворения страсти и собственной выгоды. В блатном мире возможны две роли женщины: воровка и проститутка. Воровка – это почти как не женщина, проститутка же – собственность блатаря. Она не только удовлетворяет его страсть, пока он этого от нее ожидает, но и работает на него.

Писатель детально и точно изображает блатной мир, его структуру, нормы и обычаи, разоблачая легенды и мифы, накопившиеся вокруг этого мира и распространяемые литературой и кино, обнажая глубокую фальшь этих мифов, как, например, миф о великой любви урки к своей матери. Это не любовь, доказывает он, но лживая сентиментальность: «Культ матери – это своеобразная дымовая завеса, прикрывающая неприглядный воровской мир. Культ матери, не перенесенный на жену и на женщину вообще – фальшь и ложь» (II, 51). Автор говорит здесь с великим пристрастием, он использует все эмоциональные тона и регистры речи, разные риторические фигуры: повтор, градацию, анафору, гиперболизацию, восклицание и др. В отличие от всей остальной колымской прозы, в Очерках преступного мира мы слышим гневный голос самого автора, его громкий, не сдерживаемый ничем крик в защиту достоинства человека, что означало для него также защиту достоинства женщины.

Если образ женщины – жертвы преимущественно был пассивным в творчестве Шаламова, она была в основном предметом изображения и не влияла на ход событий, то образ женщины-борца, наоборот активен: она в значительной степени влияет на ход событий, а кроме того писатель часто использует ее точку зрения в повествовании, и голос героини сливается с голосом автора, и она сама вырастает до роли подлинной героини в самом высоком смысле слова. Таковы героини очерка Золотая медаль, Наталья Сергеевна Климова и ее дочь, Наталья Ивановна Столярова, таковы также Наталья Шереметева-Долгорукова из Воскрешения лиственницы, боярыня Морозова из одноименного стихотворения – святая, которая «возвышается над толпой порабощенной» и, подобно писателю, «ненавидит жарче, чем любит», или мать писателя из Четвертой Вологды.

Образ женщины в творчестве Шаламова не является лишь случайной деталью художественного мира в его произведениях, через отношения к женщине четко выражается идейная позиция автора, Родственная идеям, которые он впитал в себя в молодости.