Сыр с плесенью. Евтушенко, Бродский и КГБ

Выдающийся поэт-шестидесятник прокомментировал активно распространяющийся слух о том, что его известное стихотворение «Бабий Яр» написал другой человек

Поводом для этого разговора с Евгением Александровичем стала отнюдь не российская или украинская политика, не Нобелевская премия, которая в нынешнем году, вопреки ожиданиям поклонников, обошла его стороной, и даже не новые стихи. Поводом стало хрестоматийное стихотворение 1961 года «Бабий Яр» — одно из самых известных у Евтушенко и уж точно самое киевское, поскольку имеет к нашей столице более чем прямое отношение.

Узнав от читателей, что в Интернете и соцсетях распространяется «признание» некоей Людмилы Осокиной, которая утверждает, что это произведение на самом деле написано ее мужем, поэтом Юрием Влодовым, а Евтушенко просто украл «Бабий Яр» и опубликовал под своим именем, мы решились позвонить Евгению Александровичу — узнать, что он обо всем этом думает…

— Рассчитанная и расчетливая клевета, что тут еще думать?! — возмутился Евгений Евтушенко . — Она наверняка за это деньги получила. Какая-то женщина, которая, как оказалось, чуть ли не ровесница этого стихотворения, лучше знает, кто его написал! Говорит, что автор — ее покойный муж, что мы с ним дружили, что я ходил перед ним на цыпочках и грустнел от зависти, когда он читал мне свои стихи, что я чуть ли не учителем своим его называл… Аня, я никогда не видел этого человека и ее тоже не видел! Она сама пишет, что доказательств нет — ни фотографий моих, ничего. Хотя в наше время, конечно, можно и фотографии сварганить — слепить просто, и все. Видимо, пока не додумалась. Однако слух запущен, гадость эта до людей доходит, и от этого больно.

Мне сказали, что это письмо подметное ходит давно, а я не видел. Я не читаю такого помоечного Интернета, но читают многие люди, которые не знают, что происходило на самом деле! Я выступал в Нью-Йорке — там зрители вставали и говорили: «Что за негодяй распространяет о вас такие слухи? Как вы это терпите?» Ну, есть люди, которых это возмущает, а есть и другие — любители выискивать у знаменитых что-то гаденькое, порочное, постыдное. Это их единственное развлечение, а для кого-то — источник дохода. Та женщина ведь явно не просто так это написала — какую-то цель преследовала, на что-то рассчитывала. Казалось бы, раз ты утверждаешь, что твой муж — автор, почему он молчал, почему ты сама при жизни его молчала? И какую-то защиту надо же чувствовать за собой, чтобы открыто признаваться: «Доказательств у меня нет» — и обвинять человека, нагло и беспочвенно!

Я об этом письме узнал от своего импресарио — его зовут Герман Хазанов, он организовывал мне выступления в Израиле. Все шло нормально, я готовился к поездке, как вдруг он звонит: «Евгений Александрович, тут надо подумать, стоит ли приезжать. Дело в том, что по всем «детским садикам» для старичков, приехавших из бывших республик СССР (а это как раз те люди, которые очень любят стихи и всегда ходят их слушать), распространили то ли письмо, то ли рассказ какой-то Осокиной — что вы украли «Бабий Яр». Вы представляете, в Израиле, куда из Союза приехали люди, у которых родные погибли в Бабьем Яру?

— И кто, как вы считаете, распространил среди этих людей письмо?

— А кто же в этом признается? Накануне поездки в Израиль мне передавали «приветы» от другого импресарио, который говорил, что организует мне не три выступления, а 30, если порву свой контракт с Германом и соглашусь сотрудничать с ним. Но, знаете, когда говорят о 30 выступлениях в такой маленькой стране, я понимаю, что это какая-то бодяга: ну невозможно там столько, понимаете? Разумеется, я отказался. Не могу, конечно, обвинять человека, которого не знаю, но, может, это какие-то разборки между импресарио, не знаю… Так или иначе, тот, кто это письмо разнес по этим «детским садикам», по всем медучреждениям, где бывают пожилые люди, явно хотел, чтобы народ не пошел меня слушать. А писулька-то такая, которую можно не раз и не только в одной стране использовать, чтобы меня очернить…

— Но люди ведь пришли?

— И слушали, и аплодировали… Хотя были пустые стулья в залах, конечно. Мне даже показалось, что больше, чем раньше. Если бы я не знал ничего об этом письме, я бы не думал, наверное, что это может быть с ним связано… Слишком много клеветы последнее время, и одна наслаивается на другую, как будто что-то случилось… Вы смотрели, Аня, сериал «Таинственная страсть» на Первом канале?

— В Украине российский Первый не вещает, но в Интернете, думаю, смотрели все, кому интересно, как жили поэты-шестидесятники, — там же о вас, о Вознесенском, Рождественском, Ахмадулиной, Окуджаве…

— …я бы так не сказал. Я бы сказал, там о персонажах книжки Аксенова, не очень талантливо написанной, однобокой. Довольно мало общего у нее с тем, как все было на самом деле. Он и сам это понимал, видимо, — потому у него все герои под вымышленными именами: Антон Андреотис, Ян Тушинский, Нэлла Аххо… Но создатели сериала все псевдонимы расшифровали в самом начале — провели четкие параллели зачем-то. Будто художественный фильм, с вымыслом и домыслами, за документальную хронику собирались выдать.

Первыми сериями я был даже растроган, мне так понравилось, как Чулпан Хаматова сыграла Беллу! Ну, все сняла: то, как она держалась, как говорила, как божественно читала стихи, как переживала и сопереживала, как умела дружить… То, что моего персонажа, Тушинского, сыграл Филипп Янковский, сын моего покойного друга и великого актера Олега Янковского, тоже порадовало. Но уже третья часть — буквально раздавила…

— Та, где речь о Пастернаке зашла?

— Именно! Как они могли это сотворить — что я уговаривал Беллу подписать письмо против него? Это ложь, грязная, оскорбительная! Дело Пастернака было лакмусовой бумажкой для проверки человеческой совести. Писателей заставляли его осуждать, а если они отказывались, их давили, прессовали, исключали из Лит-института… Помню, ходили к нему в гости два молодых поэта — Панкратов и Харабаров. Чуть ли не каждую неделю у него бывали — общались, столовались, ходили тогда, когда мы с Беллой туда не ходили… А я Пастернаком зачитывался, я его обожал, он был моим учителем, хотя я его еще не видел. И вот когда эти два мальчика рассказывали нам, чем их там кормили, да еще его Борькой называли, меня это возмущало: как язык поворачивается?

В Союзе писателей я был секретарем комсомольской организации — правда, можно сказать, формально, потому что людей комсомольского возраста там почти не было, и если я чем и занимался, то только тем, что доставал для официанток из ЦДЛ разрешения на аборт. Ну, случалось, что какая-то из девушек забеременела, денег, чтобы ребенка прокормить, у нее нет, а папа… Папы не всегда хотели признаваться, что они папы. Отцом мог быть женатый человек, кто-то из писателей — все это в моих книгах описано: «Волчий паспорт», «Шестидесантник»… В общем, где был я, а где в классическом понимании комсомольская работа.

И вот дело Пастернака, и молодых перспективных поэтов заставляют высказываться за то, чтобы Бориса Леонидовича вышвырнули из страны. Я отказываюсь — не прячусь, не сомневаюсь, как Ян Тушинский в фильме, а именно отказываюсь, наотрез! И секретарь парткома Союза писателей тащит меня на расправу в Московский комитет комсомола — к идеологическому секретарю. Фамилия его, как сейчас помню, была Мосин, и вот этот Мосин оказался — а это была такая редкость в то время! — нормальным человеком. Советским, да, — но в первую очередь человеком.

Он сказал: «Товарищ Евтушенко, почему вы отказываетесь выступить от имени молодежи?» Я спросил: «Скажите, пожалуйста, а вы читали „Доктора Живаго“?» — «Нет, — честно ответил он. — Где бы я его достал?» И тогда я признался: «А я читал». Борис Леонидович дал мне рукопись на одну ночь: у него все ее спрашивали. Он уже был исключен из Союза писателей, его хотели выслать, и только поэтому Пастернак отказался от Нобелевской премии. Вынужден был, понимал, что обратного билета в Советский Союз у него не будет…

— Вы уже были хорошо зна-комы?

— Да, и без помощи Аксенова, как это показано в фильме. Знакомство произошло в мае 59-го, я побывал на даче Пастернака в Переделкино с итальянским профессором, литературоведом, переводчиком и поэтом Анджело Марией Рипеллино. Он настоял, чтобы с ним поехал я, — наверное, не хотел, чтобы прикрепили человека из органов госбезопасности…

Я читал свои стихи: «Свадьбу», «Одиночество», «Я разный»… Борис Леонидович подарил мне свой сборник 1930 года и написал: «Дорогой Женя, Евгений Александрович, Вы сегодня читали у нас и трогали меня и многих собравшихся доказательствами своего таланта. Я уверен в Вашем светлом будущем…» И я храню эту книгу и эту надпись — я был тогда безумно счастлив!

Конечно, я взял у него «Доктора Живаго». И, конечно, я не мог даже мысли иметь такой — выступить против Пастернака и его романа! «Неужели вы не нашли там ничего антипатриотического?» — спросил Мосин. «Вы знаете, — ответил я, — Пастернак — великий поэт. Такого случая в истории нет, чтобы великий поэт ненавидел свою родину. Вы подумайте, в какое положение вы ставите сейчас рабочих и крестьян, которые вынуждены говорить: „Я роман Пастернака не читал, но осуждаю…“ Вы же позорите страну! Не хочу я участвовать в этом. Не хочу, чтобы дети мои и внуки, если они у меня будут, плевали на мою могилу».

И этот секретарь по идеологии, представьте себе, сказал нашему, из Союза писателей: «Я удовлетворен ответом товарища Евтушенко. Прошу больше не вызывать его и не угрожать ему ничем».

— И вправду человек…

— Но в фильме-то что? Я уговариваю Беллу подписать письмо, а она мне в лицо бросает: «Ты трус!», «Если честнее одна — значит, одна…» Как же все-таки надо Беллу не знать… Понимаете, мы прожили недолго — три года. Но мы никогда грязно не ссорились! Я уезжал, приезжал, уходил, возвращался, но мы не опускались до ругани и оскорблений.

Белла была гениальным поэтом, но и не менее гениальным другом. Она дружила с моей второй женой Галей, она приходила на все мои свадьбы, причем брала с собой фартушок, чтобы помочь на кухне, если будет необходимость. Вот какая была Белла по-настоящему! А в отношении к Пастернаку мы были единодушны. Вы знаете, она же никогда у него не была: стеснялась отнимать время у такого человека!

У Ахмадулиной есть стихотворение «Памяти Бориса Пастернака» — о том, как она случайно повстречала его в лесу возле дачи и он спросил, не замерзла ли она. Белла там пишет:

Мне доводилось около бывать,
Но я чужда привычке современной
Налаживать контакт
несоразмерный,
В знакомстве быть и имя называть.

И в этом она вся — деликатная, тонкая, неземная! Единственное, в чем прав и Аксенов, и создатели фильма, — в том, что в нее все влюблялись. В нее нельзя было не влюбиться! А то, как она ко мне относилась, можно узнать из ее стихотворения «Сон». Мы уже не были женаты в 60-м, когда она написала: «Я воспою его. А вы судите. Вам по ночам другие снятся сны».

Пастернак, который в этой картине ходит по лесу, как призрак, и смотрит на всех угрюмо, с обидой и укоризной, тоже был удивительно светлым человеком, таким солнечным зайчиком среди темноты. Я первый раз видел его грустным, когда уже упомянутые Харабаров и Панкратов попросили у него… разрешения его предать. «Сегодня у меня были Ваня и Юра, — рассказывал Борис Леонидович. — Вы представьте себе, Женя, они пришли ко мне за разрешением подписать против меня письмо. Потому что им угрожают, что исключат из комсомола и института». «И вы?» — спросил я. «Вы знаете, я подло поступил по отношению к ним, — ответил Пастернак. — Я разрешил. И сам помог им стать подлецами. А теперь чувствую огромную вину, потому что подлецы никогда не станут настоящими поэтами! Поэт не может предавать».

Но больше всего поразил Бориса Леонидовича даже не сам факт их визита с такой просьбой, а то, что, выйдя из его дома, эти люди взялись за руки и вприпрыжку побежали по дорожке! Он сказал: «Не надо, Женя, идеализировать наше поколение: мы совершали много такого, о чем не хочется вспоминать… Но потом мы кляли себя и мучились от угрызений совести. А в вашем поколении появилось что-то новое — радость от разрешения предательства…»

Я вижу, нынешнее поколение — пускай не все, но те, кому не стыдно клеветать, — еще более «усовершенствованное». И если наши Ваня и Юра радовались, что им разрешили предать, то современные Ваня и Юра радуются оттого, что могут на предательстве заработать.

— Создатели фильма контактировали с вами, когда снимали? Неужели не уточняли, не переспрашивали?

— Почему? Предлагали даже принять участие в работе над сценарием. Но зачем мне вмешиваться в чужой творческий процесс — работу над чужим сценарием по чужой книге? Если бы по моей, я бы имел право следить, контролировать, указывать. А тут, по Аксенову, что бы это дало? Да даже не совсем по Аксенову, а можно сказать, что еще и по Бродскому: вот эта андроповская любовь ко мне — это явно оттуда, от него. Все знают, кем он меня считал…

— …ну, у вас это взаимно было…

— …а могло быть без взаимности? Как только он уехал, тут же назвал Вознесенского мерзавцем, Коржавина — графоманом, а об одном из романов того же Аксенова, который увидел в издательстве где-то в Штатах, сказал, что это дикое говно…

— Я бы все-таки к нашему настоящему из прошлого вернулась. Как вы считаете или как чувствуете, кому это нужно — все это поднимать, ворошить, выворачивать, показывать вас в дурном свете? Где причина?

— В зависти человеческой. Хотя бы к тому, что я до сих пор в шорт-листе Нобелевской премии. Куда, кстати, российские поэты никогда меня не выдвигали. Евреи, итальянцы, кто угодно — только не наши!

— Нет пророка в своем Отечестве?

— Я не претендую на роль пророка. Я вообще мало на что претендую в свои 84. Мне бы жить и работать спокойно, а не отбиваться от несправедливых обвинений.

— Кстати, как вы отнеслись к тому, что в этом году Нобелевская премия по литературе — не ваша?

— Достойно. Я сразу поздравил Боба Дилана — единственный из российских писателей. Дал интервью, в котором сказал, что он для западного мира, как для нас Окуджава. Он хороший парень, это правда.

— Не хочу вас огорчать, но по Интернету гуляет утка: мол, Боб Дилан подумывал отказаться от Нобелевской премии, потому что Евгений Евтушенко рассказал ему, как его ругают в России…

— Что, и такое есть?! Бред, бред сумасшедшего! Шутка это или что, но явно неудачная — с целью завистника из меня сделать, мелкую, убогую душонку. Я вам так скажу: зависти к чужим наградам у меня нет. Мои меня либо уже нашли, либо еще найдут. Мне есть чем заняться: я пишу роман, работаю над антологией, езжу с выступлениями… А такие слухи равны тому злосчастному письму о «Бабьем Яре». Вранье, ни на чем не основанное.

К слову, история написания Евгением Евтушенко его знаменитого стихотворения давно рассказана — в том числе в документальном романе Анатолия Кузнецова «Бабий Яр», впервые опубликованном 50 лет назад, в 1966-м. В главе «К читателям» Анатолий Васильевич пишет: «Рукопись (имеется в виду роман Кузнецова. — Авт. ) пошла по инстанциям — вплоть до ЦК КПСС, где ее прочел (но без ряда глав), как мне сказали, Суслов, и он, в общем, разрешил. Решающим для «вышестоящих товарищей» оказался ловкий аргумент редакции, что моя книга якобы опровергает известное стихотворение Евтушенко о Бабьем Яре, вызвавшее в свое время большой скандал и шум. Нет, конечно, я это великолепное стихотворение не опровергал. Более того, Евтушенко, с которым мы дружили и учились в одном институте, задумал свое стихотворение в день, когда мы вместе однажды пошли к Бабьему Яру. Мы стояли над крутым обрывом, я рассказывал, откуда и как гнали людей, как потом ручей вымывал кости, как шла борьба за памятник, которого так и нет.

«Над Бабьим Яром памятников нет…» — задумчиво сказал Евтушенко, и потом я узнал эту первую строчку в его стихотворении. Я не противопоставлял ему свою книгу, просто размер романа позволял рассказать о Бабьем Яре куда больше во всех его аспектах. В некоторых зарубежных изданиях к моему роману вместо предисловия ставили стихотворение Евтушенко, что лучше всего говорит само за себя…"

Современникам Евтушенко, украинским шестидесятникам, мы позвонили с просьбой рассказать, что они знают об истории написания «Бабьего Яра», — и выдающийся поэт Герой Украины Иван Драч был удивлен и вопросом, и тем, что он вообще возник.

— Тобто як це — не Євтушенко? — возмутился Иван Федорович. — Хто може таке сказати? Усім відомо, що «Бабин Яр» — його вірш, і Шостакович, натхенний ним та іншими поезіями Жені, свою 13-ту симфонію написав. А ця чутка — абсурд якийсь! Я не чув ніколи цього безглуздя — хто, ви говорите, листа написав? Осокіна… А хто вона — поетеса? Не знаю такої. А Євтушенка знаю, і мільйони людей в усьому світі знають — от вам і можлива причина…

Скоро матиму розмову з Іваном Дзюбою — і ми разом подумаємо, як підтримати Євгена. Адже саме Іван мене із ним познайомив, привів на Євтушенків творчий вечір… Переконаний, багато хто захоче сказати Євгенові слова підтримки. І будь-який фаховий літературознавець підтвердить: сумнівів, що автор «Бабиного Яру» саме Євтушенко, немає, стилістично це абсолютно його вірш.

Другой представитель украинской плеяды шестидесятников, в 1986—1991 годах главный редактор журнала «Огонек», в 1989-м — лучший редактор мира Виталий Коротич прислал в редакцию «Бульвара Гордона» письмо, в котором также утверждает: «Бабий Яр» — это, конечно же, стихотворение Евтушенко, написанное под впечатлением от посещения места массовых расстрелов. Текст письма, адресованного в первую очередь украинским читателям, публикуем полностью и без перевода.

«Дорогі друзі! Пишу ці кілька слів рідною мовою, бо мені здається, що так треба в цьому випадку…

Ми живемо у світі вкрай міфологізованому, де всі події минулого, навіть недалекого, приміряють до постійно пересмикуваного сьогодення, давні легенди вмонтовують у нові. Таке життя.

Ще одна банальна метафора: прожите життя — справжнісіньке поле бою. Програні битви чи виграні — в кожного з нас особисті території битв, свої спогади про тих, хто був у бою, хто не повернувся, ми з’ясовуємо, як кому затямились вороги, союзники, вбиті, поранені, полонені і дезертири.

Сам я — один із так званих шістдесятників. Ми починали друкуватися в 60-ті роки минулого століття, після ХХ з"їзду компартії, після знаменної доповіді Микити Хрущова про сталінські беззаконня, про мільйони ні за що знищених, про катів і катованих. Нам здавалося, що от-от розвидніється, ми почали писати й публікуватися в суспільстві, де з’явилася надія. Ми гуртувалися, зігріваючи один одного, «діти різних народів», бо до нас поверх усіх безнадій прийшло відчуття спільноти, розуміння, що виживемо чи пропадемо спільно. Ми шукали порятунку, притулку й захисту один в одного, бо більше ніде було, йшли навпомацки в моторошному півмороку, щиро браталися з латиськими й грузинськими поетами, з росіянами, узбеками й казахами — понад казенне гасельне брязчання формувалася справжня дружба представників різних народів, яким щойно було однаково безнадійно, а тепер зажевріла хоч якась надія на прийдешнє світло перед очима.

Нам повірили — також в усьому світі, де заходилися нас щедро перекладати. Ми теж повірили навзаєм, перекладали один одного, приводячи до власного дому друзів, вартих довіри. Мовби брали своїх побратимів на поруки, почавши спільні з ними мандри в пошуках довіри й надії.

Пам’ятаю, як на початку 60-х років приїздив до нас у Київ Євтушенко і ми з Іваном Драчем та юним ще Женею укладали спільні прожекти, обчитували один одного. Євтушенко був чи не найпершим із молодих російських поетів, хто свідомо прийшов до найтрагічніших місць української столиці, у тому числі до Бабиного Яру, і написав вірш про Яр, який пролунав на цілий світ. Я свідчу, що чув і бачив, як ця поезія писалася, — для мене і всіх нас.

Міг би я зараз розповідати про те, як ми єдналися бідою, зокрема як у Києві заборонили мій вечір з Андрієм Вознесенським і як я подовгу жив у Тбілісі чи Ризі, шукаючи порятунку від київських лих, братався з поетами Грузії, як приїздила до нас латиська зірка поезії Візма Белшевіца, як я приїздив до неї, перекладав її твори… Усе єдналося в сотнях зустрічей, у перекладах, які не зникають. Не так давно вийшла у Ризі книга, де перекладені вже покійною Белшевіцею мої поезії нагадали про ті часи. Нещодавно пішов з життя Імант Зієдоніс — ще один латиський поет із нашої когорти. В мене є одна-єдина книга, написана у співавторстві — якраз із Імантом.

Ми вигравали і програвали спільно й відчували один одного — плечем до плеча. Ще тоді це дратувало багатьох, за означенням Євтушенка, «наследников Сталина», й досі дратує…

Усе це я пишу не з метою відсвяткувати давні, виграні й програні нами битви. (Річ у тім, що після тієї війни — а наші битви були справжньою війною — мало хто з нас дожив до сьогодні). Я написав це, бо давня істина, що першими на поля завершених битв приходять мародери, знову справдилась. Дяка долі, не всюди.

Ми тепер живемо у різних державах. Десь шанують тих, хто в 60-х роках минулого сторіччя видирався з тоталітаризму, вірячи, що він не торкне нас більше ніколи. Десь і тепер самого духу 60-х панічно бояться, обтрушуючи сталінське опудало з нафталіну.

…Щойно у Казахстані відзначили 80-річчя поета Олжаса Сулейменова, мого близького друга ще з тих, спільних наших, часів. Відзначали державно, говорили про те, наскільки непросто було пробивати забетоновану сталінцями стіну, яка відділила нашу тодішню державу від людства. Вийшла в Казахстані книга спогадів про Сулейменова, де головний наголос на тому, що у 60-ті роки минулого століття самодіяльно витворився єдиний багатомовний фронт поетів із колишніх радянських республік — проти всім нам ненависної диктатури і жлобократії, на тому, наскільки популярним стало наше покоління, так і назване — шістдесятники…

В Україні державні і всенародні вияви любові відчула за нових часів гордість української поезії Ліна Костенко. Нещодавно я радо привітав свого друга Івана Драча, Героя України, з його 80-річчям. Гарно, коли щиро пам’ятають і шанують вдома: нас так мало лишилося…

Утім, пам’ять теж розмаїта, не завжди вдячна — усе залежить від того, чия вона.

На російському телебаченні пройшов щойно серіал «Таинственная страсть», про наших друзів і ровесників — російських, чиї життя штучно поєднали на телеекранах якраз цим, огидним, на мою думку, фільмом. Це небезпечно, бо серіал цей — свідомий наклеп, огидна реваншистська спроба скомпрометувати ціле покоління людей, які присвятили свої таланти боротьбі за людяність, принизити саму таку боротьбу. Нічого нового.

Фільм зроблено за книгою Василя Аксьонова, прозаїка, який спробував колись писати комсомольські повісті на кшталт «Колег», побув і в редколегії журналу «Юность», і в опозиції, але ні видатним письменником, ані видатним діячем не став. Поживши в Америці, остаточно посварився з радянською владою, втратив радянське громадянство, здобув американське, але й повноцінним янкі не став. І згодом повернувся до Росії з комплексом невтолимої заздрості до ровесників, які здобули тимчасом вдома славу й шану.

Книгу Аксьонова було натхнено тим, що я зву «комплекс недоотримання», — це така емігрантська хвороба, коли людині здається, що іншим за її відсутності вдалося забрати те, що належить виключно їй. І ця натхнена заздрістю книга стала подарунком для людей, яким давно вже впоперек горлянок усі ці демократизації й перестройки.

Неодмінно заспокою Євтушенка, в якого ніхто й ніколи не забере ані словечка з того, що він написав, і ніхто не роздере наших рукостискань, не заборонить взаємності живих і мертвих поетів, якої так бояться «наследники Сталина». При кожній нагоді захищаймо росіян і євреїв, кавказців і азіатів — різномовних і різноликих порядних людей, яких — я вірю — все одно більше…"

Фото в заголовке Сергея Тушинского, «ФАКТЫ»

Литераторы, критики и режиссеры в разговоре с «БИЗНЕС Online» вспоминают ушедшего на 85-м году жизни «казанову оттепели»

Знаменитый поэт Евгений Евтушенко, скончавшийся в конце минувшей недели, будет похоронен в писательском поселке Переделкино в соответствии с его завещанием. Уход человека-эпохи в истории отечественной литературы неизбежно породит массу воспоминаний, оценок и живых свидетельств. Обозреватель «БИЗНЕС Online» Елена Черемных побеседовала с деятелями культуры и искусства о том, кто был уверен, что «поэт в России - больше, чем поэт».

«ЗА ТРИДЦАТЬ МНЕ. МНЕ СТРАШНО ПО НОЧАМ»

В субботу в Тулсе, штат Оклахома, на 85-м году жизни умер . Диагноз - «остановка сердца» - по отношению к эпохе поэтов-шестидесятников звучит метафорически. Теперь разбираться в том, какой была эта эпоха и какое место в ней занимала поэзия Евтушенко, будут историки. Самым любопытным, вероятно, станет изменение градуса симпатии к творчеству одного из самых неоднозначных и в известном смысле наиболее авантюрных представителей советской оттепельной поэзии.

Самая известная фраза Евтушенко - «поэт в России больше чем поэт» - уже при жизни сделала его частью истории - не только советской, не только поэтической, но и народной, практически русской народной. В отличие от самой поэмы «Братская ГЭС», которая сегодня выглядит размашистым гражданским жестом человека, которому позарез необходимо было излиться во всеуслышание и очень лирически.

За тридцать мне. Мне страшно по ночам.

Я простыню коленями горбачу,

Лицо топлю в подушке, стыдно плачу,

Что жизнь растратил я по мелочам,

А утром снова так же ее трачу.

Ничего подобного по честному, почти юродствующему выплескиванию себя в образе лирического героя в отечественной поэзии не припоминается. В отличие от Пушкина, Лермонтова, Пастернака, у которых в «Молитве» из пролога той же «Братской ГЭС» Евтушенко испрашивал вдохновения, сам себя - как автора - он совершенно не дистанцировал ни от поэтических построений, ни от жизненных настроений. Писал, как жил, - взахлеб, многословно, талантливо, на больших скоростях, опережая время и словно пытаясь перегнать себя самого. Едва не став в юности футболистом, в поэзии он тоже жил - как на большом футбольном поле.

На его выступления собирались стадионы слушателей. Тонкошеий, жилистый, откуда-то из Сибири, со «Станции Зима» приехавший в Москву, он так и остался взыскующим внимания масс пацаном. Способы строить и жить Евтушенко выбирал самые экстремальные. 18-летним бездипломником он уже вступил в союз писателей СССР. В 1963 году, едва за 30, он уже написал и издал свою «Преждевременную автобиографию», за которую получил строгий выговор власти. Волчий аппетит к известности делал свое дело, на всех скоростях толкал его к еще непережитому, еще неизведанному.

Евтушенко - первый советский поэт, у которого взял интервью журнал «Плейбой». Первый поэт-шестидесятник, на чьи стихи, включая «Бабий Яр», написано целое симфоническое произведение - Тринадцатая симфония Шостаковича. Первый и, скорее всего, единственный, у кого в гостях побывала Марлен Дитрих . Первый, чей сборник «Идут белые снеги» разошелся 100-тысячным тиражом. Его, по преданию, хотел снимать в роли Христа сам Пьер Пазолини . На него сердился нобелевский лауреат Иосиф Бродский . Но его же простил писатель-диссидент Андрей Синявский .

Сложно сказать, был ли Евтушенко любимцем муз. Он сам кидался в их объятия, не слишком задаваясь проблемой взаимности. В фильме «Взлет» играл Циолковского. Сам как режиссер снял фильмы «Детский сад» и «Похороны Сталина». Рожденный в далекой Сибири, он объездил весь мир с той же легкостью, с какой в последние годы, так и не став затворником, навещал Карелию, родину жены-петрозаводчанки. А в июле 2014-го в Казани даже выступал на «сковородке» у памятника Ленину перед университетской молодежью.

Легкое чувство жизни, коммуникабельность, неукротимое любопытство и много чего еще символизируют его поэтическую судьбу в категориях, близких авантюрному роману. Ощущение, что жизнь такого событийного объема противится унылому жанру некролога, заставила «БИЗНЕС Online » обратиться за комментариями к ведущим столичным и петербургским критикам, поэтам, журналистам разных возрастных групп. Многим из них оказалось есть что сказать о месте и роли Евтушенко в поэзии, в истории и даже в их персональных биографиях.

«К ЕГО СМЕРТИ Я ОТНОШУСЬ КАК К СМЕРТИ СИМВОЛА, ПОСЛЕДНЕГО „ЖИВОГО СВИДЕТЕЛЬСТВА“ ОТТЕПЕЛЬНОЙ ЭПОХИ»

Елизавета Смирнова - поэт (Москва) :

Как бы я ни относилась к личности Евтушенко или его стихам, к его смерти я отношусь как к смерти символа, последнего живого свидетельства оттепельной эпохи. В этом свидетельстве для меня нет почти ничего от самого Евтушенко - это скорее нечто вроде берестяной грамоты. Вот если бы сожгли последнюю берестяную грамоту, было бы примерно такое же ощущение, как сразу после новости о смерти Евтушенко. Потому что во многом он, благодаря своей специфике и специфике поэтов-шестидесятников, имел влияние и смысл, только будучи живым. То, что и как он говорил и писал, было мифом о шестидесятниках, но мифом, сконструированным ими самими и продолжающим воспроизводиться. Этот миф существенно отличается от того, что создается сегодня официальной культурой. Новая «оттепель» и новые «шестидесятники» лишены остроты проблематизации, напряженного диалога искусства с властью, культуры поколения детей с культурой их ровесников-отцов. Вычищенная эстетическая форма, в которой и Евтушенко, без его живого присутствия состоит только из программных стихов.

Николай Берман - театральный критик, режиссер (Москва) :

В смерти Евтушенко для меня есть что-то личное. Он был одним из тех людей, про которых мне казалось, что они, наверно, никогда не умрут - и в то же время было странно, что они еще живы. Из главных поэтов-шестидесятников он ушел последним - наверное, и потому, что в нем той мощной жизненной энергии, которая их питала, было больше всего. Он всегда был на грани - и в своих стихах, которые порой по накалу страсти, сентиментальному пафосу и почти смешной наивности опасно приближались к графомании, и в своих играющих всеми цветами радуги нарядах, и в своих пламенных, идеалистических и всегда несвоевременных мыслях. В нем было позерство, было самоупоение, но было что-то настоящее и очень чистое, как радость трехлетнего ребёнка. Помню, как он когда-то приходил в мою школу... Наверное, поэтому он всегда ассоциируется у меня с детством.

Елена Фанайлова - поэт и переводчик, лауреат премии Андрея Белого (Москва) :

Евгений Евтушенко - человек цайтгайста (нем. Zeitgeist - дух времени - прим. ред. ). Иногда это важнее таланта. И он человек стиля. Собственно, это качество и позволило ему соблюдать моральную гигиену. Да, совсем забыла: у меня от него первая краткая рецензия и критика, и публикация: мне 15 лет, он собирал книгу от «Алого паруса» в «Комсомольской правде».

Александр Лифшиц - кандидат филологических наук, специалист по истории русской рукописной книги и книжной культуры XIV - XVIII веков (Москва) :

Поэт Евгений Александрович Евтушенко целиком принадлежал тому времени, которое думало про себя, что оно молодое и навсегда. Время казалось большим, как растянутая по параллелям страна. Время вмещало в себя много воздуха. Хвойного, чистого, морозного или наоборот жаркого - с тоннами прокисшего вина и чуть призадумавшихся фруктов на морском берегу. В нем были красивые молодые женщины, любившие поэта, в нем были честные и прямые люди, и время казалось честным и прямым. И не оказалось таким. От того времени с его нелепой честностью, задором и косноязычием Евтушенко не оторвать. Он сохранил ему верность, крича во все горло о своей свободе, о возможности свободы.

Про Евгения Александровича Евтушенко непременно будут писать. Да, собственно, многие уже пишут, расходясь в оценках его поэзии и фигуры, кое-кто - с готовностью используя его как фон для своих слов и желая обозначить свою причастность к тому значительному, чего нет больше. И общий вздох звучит почти сочувственно: Нет, он лучше, чем казался, чем многие о нем думали, а теперь уж, конечно, думать не станут. И поэзия его, если не считать... И, кстати, агентом КГБ не был. И несмотря на, он... А он, конечно, он сам приложил немало усилий, чтобы запомнился выставленный вперед нос, резкие движения руки, напряженная длинная шея, пиджаки, галстуки, кепки, чтобы в недавнем сериале оказаться до нелепости непохожим на себя.

А в многочисленных кадрах документального кино последнего времени мы видим глаза, которые впиваются в объектив камеры с испугом. Мы слышим умоляющую интонацию: только услышьте меня. Поэтому всегда будет читать стихи с немыслимыми интонациями, вытягивая шею, усиливая ненужный пафос, напрягая горло. Чтобы никто не обогнал, никто не успел прокричать до тебя. И боязнь, что не услышат, что не оценят, не поймут, забудут. Потому кричащая рубашка, пиджак, галстук и кепка, чтобы никто не увидел тебя самого. Ведь все будут смотреть на твой наряд. Смешная защита подростка от взрослого мира. Наивная любовь к свободе, подростковый эпатаж. Заодно и взрослым можно надерзить, так и эдак свою свободу демонстрируя и не меняя ее ни на что. Те, кто застал давно прошедшее, этого не забудут, как не забудут стихи Евтушенко - свои у каждого. Того прошедшего времени без Евтушенко нет. Что останется в будущем - увидим.

«ЕВГЕНИЙ ЕВТУШЕНКО, БЕЗУСЛОВНО, ФИГУРА ТРАГИЧЕСКАЯ»

Татьяна Щербина - российский поэт, прозаик, эссеист, переводчик, лауреат премии национального центра литературы Франции (Москва) :

Честно говоря, стихи Евтушенко я не люблю, но, когда человек умер, понимаю, говорить такие вещи неуместно. Поэзию я очень любила с детства. Та современная поэзия, которую я читала в свои 14 - 15 лет, конечно, мне казалась чем-то другим, чем должна быть поэзия настоящая. А потом я с большим, надо признать, опозданием прочла стихи Бродского, и у меня все встало на свои места. Если говорить о Евтушенко, из всех поэтов-шестидесятников он был единственным, кто собирал стадионы. В этом была его сила, она же - некоторая поэтическая недостаточность в смысле языка. Зато это был язык, обращенный к миллионам. И Евтушенко говорил таким образом какие-то важные этим миллионам вещи. В этой связи мне из его поэзии почему-то прежде всего вспоминается «Бабий Яр»... Был такой поэт Юрий Володов - странный был человек, маленький такой, его не печатали. До сих пор не вполне выяснена ситуация с его авторством «Бабьего Яра». Евтушенко об этом много раз спрашивали, и он ни разу не сказал четкого «нет». Как-то уклонялся. Неизвестно, что было на самом деле. Не знаю.

Что касается моего личного знакомства с ним, оно произошло случайно во дворе Дома литераторов. Мы стояли с Львом Александровичем Анненским и разговаривали. Я была тогда молодым, начинающим поэтом. Вдруг идет Евгений Евтушенко - он-то с Анненским был знаком, - и мой визави вдруг ему говорит: «Вот, Женя, познакомься, это твой ниспровергатель». Смутившись, я сказала худшее, что можно было сказать: «Не ниспровергатель, мне ваша поэзия вообще безразлична». Могу вспомнить еще один случай. Когда я в 1992 году приехала жить во Францию, там однажды познакомилась с человеком, абсолютно от поэзии далеким, он был фермером, что ли. Спрашивает: «Откуда вы?» Отвечаю: «Из России». «О, - говорит, - Россия - это Евтушенко!»

Евтушенко был очень советским поэтом. Он был, с одной стороны, левым, с другой - официальным: встречался с президентами, а это ведь мало кому было позволено. Он был как бы экспортным вариантом «советского поэта». Была тогда в ходу фраза - «социализм с человеческим лицом». Вот этим «человеческим лицом» социализма он и был. Не только поэт, но и актер, и режиссер (он снимал фильмы), и автор прозы, и фотограф. Ему удавалось объять необъятное. При этом даже его внешний вид - странноватая одежда броских расцветок - был способом привлечь внимание. Он словно настаивал: да, я такая яркая птица! Но важно вспомнить и то, что он много занимался стихами других поэтов, издавал их. Например, издал антологию, забыла, как она называлась, кажется, «Поэт в России больше, чем поэт». Как раз вот эта самая знаменитая его фраза сказана о нем самом, то есть конкретно он себя мыслил таким поэтом, который «больше, чем поэт».

Дмитрий Кузьмин - поэт, литературный критик, издатель, переводчик, основатель союза молодых литераторов «Вавилон» (Москва) :

Евгений Евтушенко, безусловно, фигура трагическая. Первым трагическим обстоятельством его жизни стало включение в советскую культурную парадигму оттепельной эпохи, чреватую определенными надеждами, но в своей идейной и эстетической основе глубоко фальшивую. Работая в заданных начальством рамках не за страх, а за совесть, проявляя дерзость и индивидуальность в разрешенной дозировке, Евтушенко выстроил свое незаурядное дарование по готовым моделям советского деятеля искусства, агитатора, горлана, главаря и инженера человеческих душ - и естественным путем это дарование быстро растратил и растерял.

Вторым, не менее трагическим обстоятельством долгой творческой биографии поэта стал ренессанc профессионального и общественного интереса к нему в последние годы. Заслуга самого Евтушенко в этом минимальна, интерес этот возник в рамках широкого движения сегодняшнего российского общества назад в советскую действительность, классическое бегство от свободы, рискованной и непонятной, к привычному рабству вчерашнего дня. От этой плохо начавшейся и плохо кончившейся литературной биографии нелегко отделить те немногие настоящие по самому высокому счету стихи, которые у Евтушенко есть, но в дальней исторической перспективе это, конечно, непременно произойдет, потому что, как писала великий русский поэт Наталья Горбаневская, отправленная советской властью на принудительное психиатрическое лечение ровно в то же время, когда Евтушенко с благословения этой власти собирал публику на стадионах: «Все равно потом нипочем не вспомнят, был ли Данте гвельф или гибеллин».

«УХОДЯТ МОИ ВЗРОСЛЫЕ, УХОДЯТ ЛЮБОВИ МОИХ ВЗРОСЛЫХ»

Любовь Аркус - киновед, режиссер-документалист, основатель и главный редактор журнала «Сеанс» (Санкт-Петербург) :

Прочитала про «неспроста поездки за границу после Праги», про «сервильность» и пр. Даже в день смерти партком у некоторых продолжается. Он был живой. Взлетал до небес, падал со всей дури, вставал, ошибался, раскаивался, очень много писал, многих любил, и его любили многие. Только с годами понимаешь, как это редко - живой человек. И как это много - выразить эпоху и даже сделать ее во многом.

Мой круг чтения складывался причудливо. От бабушки - Пушкин, Апухтин, Надсон, Брюсов, ранний Горький. От мамы - Хэмингуэй, Сэлинджер, Ремарк, Казакевич, Симонов, потом от мамы же- Трифонов, Юрий Казаков. И вся четверка поэтов, конечно. Потом появились подружки на два года старше. Умные, «посвященные», курящие «у трубы» на чердаке в школе. Я за трубой пряталась и слушала, как они читали неведомое. Так появились Цветаева, Ахматова, Мандельштам. Пришлось научиться курить. Однажды я решилась. Затянулась впервые припасенной сигаретой и вступила в разговор. «Ну а ты что-нибудь почитай», - снисходительно разрешили они. Я прочитала из «Братской ГЭС». «Иди, девочка, - сказали мне тогда мои будущие закадычные подружки, - Евтух не герой нашего романа».

Но из моей жизни как-то все мои любови не уходили. Прибавлялись новые, а старые не уходили. Царствие небесное, Евгений Александрович. Уходят мои взрослые, уходят любови моих взрослых, мое детство превращается в иной мир.

Артем Липатов - журналист, обозреватель «Коммерсант-FM» (Москва) :

Пожалуй, не было в русской поэзии второй половины XX века более противоречивой фигуры. Один из столпов шестидесятничества, один из «четверых в шапках» с известной фотографии был знаменит по обе стороны океана, в особенности в США: дружил с Алленом Гинзбергом, выступал на одной сцене с Jefferson Airplane, публиковался в Harper"s Bazaar и пользовался огромной же популярностью на родине, где балансировал между властью и фрондой.

В интервью журналу «Плейбой» 1972 года он признавался в том, что пробовал все виды наркотиков, обвинял в бездуховности американское ТV и лукавил о Набокове. Но сам факт этого интервью, кому угодно могший быть вмененным в вину, о многом заставляет задуматься. При этом известные факты заступничества и буквально битв за тех или иных обиженных и униженных, при этом - «Бабий Яр», при этом - грандиозная антология русской поэзии... и удивительная, недооцененная до сих пор рок-поэтория «Исповедь», вышедшая на «Мелодии» и ставшая давно филофонической редкостью. Думаю, участники опальной в ту пору группы «Аракс» могли бы кое-что рассказать об этой записи.

Так или иначе, Евтушенко был поэт, и ничего с этим не поделаешь. Иногда его строчки кажутся чудовищной конъюнктурой, иногда от них тяжело дышать, но они полны музыкой времени и духом живого человека, который выбрал свой неторный путь и шел по нему уверенно и до конца. То, что конец застал его в оклахомской Талсе, думаю, мало что меняет.

Кирилл Корчагин - поэт, лауреат премии Андрея Белого (Москва) :

Жизни некоторых поэтов завораживает больше, чем их стихи. Они, видимо, и важнее стихов, потому что позволяют почувствовать движение истории или подойти ближе к разгадке того, кто мы такие и зачем здесь оказались. Евтушенко это касается в полной мере: его биография полна встречами почти со всеми людьми, определившими облик второй половины ХХ века. Конечно, это захватывает куда больше, чем стихи: вялое рукопожатие Пиночета, энтузиазм Пазолини, который хотел снимать молодого Евтушенко в роли Христа, но не смог уладить формальности, знакомства по всему миру с жертвами военных преступлений и, наоборот, с бывшими палачами - все это само по себе большое искусство. Оно позволяет ощутить, что мир един, а не раздроблен на части и что человечеству еще предстоит большая работа по его обустройству.

Стихи Евтушенко - небольшой участок этой работы, и они были тем лучше, чем меньше этот участок, чем менее крупные задачи ставил перед собой поэт, ведь кататься на велосипеде в Кунцево - это почти то же самое, что бегать по берегу Тибра, но вот ежедневно ужинать в ЦДЛ - совсем не то, что годами скрываться от тайной полиции. Именно тогда в его стихах было слышно движение времени - ход истории, к которому он прислушивался с почти небывалым в русской поэзии вниманием. Для него было важно не просто участвовать в этой истории, но вобрать в себя весь ХХ век без остатка. Он стремился поставить знак равенства между собой и веком: не испугаться его и не отчаяться от его ужасов, но принять его целиком.

Как будто он думал, что все раны прошлого можно вылечить, - главное - все время двигаться вперед, не останавливаться ни на минуту, не впадать в уныние. Не только скорбеть по желавшим свободы убитым, но продолжать их дело настолько, насколько это возможно. Например, с помощью стихов, которые словно должны были залатывать все новые дыры в меняющемся на глазах мире, с помощью безумной публичности, где эстрадного самолюбования было не больше, чем аскетизма, готовности внимательно выслушать каждого. Над невероятным количеством стихов и выступлений Евтушенко принято смеяться, но не проявлялось ли так горячее желание нового мира, большой утопии, где не будет места насилию и угнетению?

Лучшие стихи Евтушенко наполнены предчувствием будущего. Время в них течет или несется, иногда даже тянется, но никогда не стоит на месте. Будущее рождается здесь из острого чувства жизни, из ощущения того, что человек - историческое существо и за попытку существовать вне истории, в тихом частном мире, ему придется заплатить страшную цену. Во многом это опыт человека середины ХХ века - того, кто после всех катастроф вновь смог поверить в то, что возможны единый мир и единое человечество. Сейчас в такое единство верить все сложнее, но, возможно, именно искренняя вера в будущее, готовность бороться за него - главный урок, который может преподать поэзия и жизнь Евтушенко.

О причинах же скоропалительного бегства Евтушенко
из России в мухосранскую Оклахому,
мне рассказывала Белла Ахмадулина,
и сказ из её уст более похож на "чистую правду".
Евгений Александрович бежал, сломя голову,
из-за обуявшего его животного страха
пред начавшимися было тогда вскрываться архивами КГБ:
он побоялся, что и у нас, как в ГДР,
вскроется сокровенный ящик Пандоры,
и все его подвиги "медоноса"
и его заглавное лицо "человека Лубянки"
откроются миллионам,
а следом, не дай Бог,
вслед за лубянским идолом,
подвергнув всенародному остракизму,
и взаправду начнут жечь его чучела...
Оригинал взят у kalakazo в Сыр с плесенью...

"Соломон Волков. Диалоги с Евгением Евтушенко".
Ветхие сказы поэзного мифотворца,
благодаря уходу в мир иной
других свидетелей эпохи,
малость перепластавшись
в устах Талскаго Выкомур Выкомуровича
иль Оклахомского деда Щукаря,
получили своё новое историческое воплощение.
Вот как про то заметил неподражаемый dromos :
"Страшный, как мумия. Того и гляди начнет совершать отрицательные чудеса разворачивания простынь и уничтожения всех мертвящим вихрем. То есть этически это называется «огромные глаза сияют лучами духовности». А говорит отчетливо.
Что надо формулирует и формирует. В свою немножко пользу. От чего не надо, уворачивается. Дескать, «тут не знаю, дьявол сюда вмешался; не знаю ничего». Знающие люди, впрочем, все его эти байки уже слышали. Но не на первом канале.
Вроде бы чуть-чуть переписывает на себя то, что раньше относилось к епархии Вознесенского. Оказывается это Евтушенко украшал Таганку и был стучим на Хрущева кулаком об стол. И поцеловал себя Пастернаком. Пастернак, опальный и ссыльный человек, получается, не только Вознесенскому путевку выписал, но и Евтушенко.
Надо присмотреться к культуре. Что-то там не так. Не враньё ли всё?
И к истории... Наверное, это называется гибкое мироощущение. Блуждающее.
Он умеет сделать правдой то, что ей ощущает, а правду показать под нравственным уклоном, так что получается, что он вроде бы вещает прямо от лица какой-то высшей справедливости. Поэтому его произведения вызывают чувство привлекательного отвращения.
Как сыр с плесенью. Если запивать его киселём, вроде бы не то. А если красным вином, вроде бы то..."
http://dromos.livejournal.com/159450.html
Лично меня позабавила новая версия причины неожиданной для всех эмиграции в 1991-м,
точнее, бегства депутата Верховного Совета СССР и секретаря правления Союза писателей СССР,
Евгения Александровича Евтушенко, - оказывается в Москве сожгли чучело Евтушенко.
Сколько я помню, в 91-м жгли пред Лубянкою чучело Дзержинского, но никак не "великого народного поэта".
Во дворе Союза писателей? - Возможно, но неужели это так могло испугать эстрадного горлопана?!
...

http://seance.ru/blog/ginzburg/

А теперь пара слов от неподражаемого меня, лично () :)

C ужасом посмотрел третью встречу Волкова с Евтушенкой.
Судя по передаче, выходит, что Евтушенко бросался грудью на гебешную амбразуру, спасая Бродского и Солженицына, а Бродский отвечал ему черной неблагодарностью, охаивал перед всеми, где только можно, и написал на него донос, чтобы того не брали на работу в американский университет, при этом еще дополнительно оклеветал его строчками евтушенковских стихов на убийство Кеннеди, якобы вырванными из контекста.
Может, конечно, отчасти так оно и было, ангелом Бродский не был, да только он мертв и не может уже ответить. А Волков хоть и вставил кое-какие цитатки из Бродского на эту тему, но все равно для друга Бродского все это выглядит как-то малопорядочно. Особенно учитывая аудиторию зомбоящика...

При этом Евтушенко поступил весьма изощренно: он не ругал Бродского после всего, что было о нем показано "кагбэ объективно", напротив, он не только изо всех сил корчил из себя лучшего друга и даже доброго ангела Бродского. Его сверхзадачей явно было залезть к нему на пьедестал и примоститься там, пока не поздно.

Ну, а другой сверхзадачей встреч с Волковым было желание отмыться от работы на КГБ. За все в жизни нужно платить. Тогда Евтушенко плата за сотрудничество с органами не казалась высокой ради того, чтобы беседовать в ванной с Робертом Кеннеди, выпивать с Кастро и любоваться голой Марлен Дитрих. А сейчас он видит, что все это уже суета, а клеймо КГБ остается на всю жизнь и переходит с ним в вечность. И пытается отмыться.
В фильме же было сказано, что заместитель Андропова Филипп Бобков пытался его завербовать, но ему это якобы не удалось. Но почему-то тем не менее они часто беседовали в кабинете у Бобкова.

Правда, желанию отмазаться от КГБ в передаче сильно мешало вечное евтушенковское тщеславие, желание представить себя значительной фигурой (позвонил Андропову из телефонной будки и пытался спасти Солженицына, а Андропов-де сказал ему: "Женя, иди проспись").

Евтушенко - несомненно весьма талантливый поэт, у него масса замечательных строчек. Когда толпы щелкоперов долго и в упор бьют по своим излюбленным мишеням (когда-то это были, например, академик Сахаров и "претендент" Корчной, в последние годы - Буш, Ющенко, Саакашвили), я всегда вспоминаю евтушенковские строчки "...и если сотня, воя оголтело, бьёт одного, пусть даже и за дело, сто первым я не буду никогда".
Но тщеславие всегда губило его. Вечно он рядился, как баба, в попугайские пинжаки и галстуки, кокетничал, вертел задом и перед публикой, и перед начальством. Вечно ориентировался на широкие массы и на стадионы, на количество в ущерб качеству. Шобы народ понЯл...
Да и эти попугайские пинжаки плохи не сами по себе, они отражают поверхностность Евтушенко, его нацеленность на внешние эффекты. Эта страсть к лицедейству, эти клоунские пиджаки постоянно утягивали его в пошлость, в пижонство и эксгибиционизм. Такие пиджаки даже у Баскова не встретишь.А от поэта, который, по собственному (а теперь уже и расхожему), утверждению, даже "больше, чем поэт", ожидаешь чего-то более глубокого. Это не поэзия, а поп-поэзия. Имхо.

P.S. Довольно интересное обсуждение

История с романом «Доктор Живаго » всем достаточно хорошо известна, подробно на этом останавливаться не буду. Хочу лишь подчеркнуть — травля поэта, приведшая его к гибели, началась не из-за романа, который лежал в редакции «Нового мира » и который обещали напечатать, а из-за присуждения Нобелевской премии. Скандал не хотели устраивать до последнего, боясь испортить новый имидж СССР в связи с приходом Хрущёва , и очень возможно, что всё сошло бы на тормозах, - без публикации романа, конечно, но и без дикой травли, развернувшейся осенью 1958-го, - если бы книга на Западе пользовалась умеренным успехом или не имела вообще никакого. Но роман стал бестселлером и получил самую престижную из литературных наград. И вот этого местные власти и литературные сановники не могли ему простить.

Травля

К несчастью, гениальность Пастернака оценили прежде не на Родине, а за рубежом («большое видится на расстояньи »). «Пророка нет в отечестве своём ». 23 октября 1958 года Шведская академия присудила ему премию по литературе «за значительный вклад как в современную лирику, так и в области великих традиций русских прозаиков ». За два года (до смерти Пастернака) им было получено до тридцати тысяч писем и поздравительных телеграмм со всего света.

Корней Чуковский поздравляет Бориса Пастернака

Зинаида Николаевна уже предвкушала, какое платье она наденет для поездки в Стокгольм . Но на следующее утро к Пастернаку явился Федин - старый друг, сосед по даче, который заявил, что будет говорить с ним как официальное лицо. И потребовал, чтобы тот немедленно отказался от премии, иначе в завтрашних газетах это будет расценено как предательство. Поэт сказал, что этого не сделает.
Пастернак знал, что за поиски правды во все времена человека объявляли еретиком. Не случайно в первом варианте «Фауста » он писал:

Немногих, проникавших в суть вещей
и раскрывавших всем души скрижали,
сжигали на кострах и распинали,
по воле черни с самых давних дней.

С этого дня и началась травля поэта чернью. Вплоть до физической. М. Светлов , живший в ту осень в Переделкино , рассказывал, что хулиганы кидали камни в окна дачи Пастернака, были угрозы разгромить её, раздавались антисемитские выкрики. Какие-то негодяи побили камнями собачку Пастернака, её боялись выпускать одну, и Лёня Губанов приезжал гулять с ней. (У меня был стих об этом, ). Поэт был как зверь в загоне. Об этом своём состоянии он поведал в стихотворении «Нобелевская премия» :

Я пропал, как зверь в загоне.
Где-то люди, воля, свет,
А за мною шум погони,
Мне наружу ходу нет.

Темный лес и берег пруда,
Ели сваленной бревно.
Путь отрезан отовсюду.
Будь что будет, все равно.

Что же сделал я за пакость,
Я, убийца и злодей?
Я весь мир заставил плакать
Над красой земли моей.

Но и так, почти у гроба,
Верю я, придет пора -
Силу подлости и злобы
Одолеет дух добра.

(Я обратила внимание на вольную или невольную перекличку с Набоковым :

Какое сделал я дурное дело,
и я ли развратитель и злодей,
я, заставляющий мечтать мир целый
о бедной девочке моей.)

А в черновом варианте у Пастернака были в конце такие строки:

Все тесней кольцо облавы,
И другому я виной:
Нет руки со мною правой,
Друга сердца нет со мной!

А с такой петлей у горла
Я хотел еще пока,
Чтобы слезы мне утерла
Правая моя рука.

Правая рука — это Ольга Ивинская . В тот момент они были в ссоре — после очередной «семейной сцены», которые она ему нередко устраивала, требуя узаконивания отношений.

Антипастернаковская кампания нарастала. Имя поэта стали поносить на всех собраниях, совещаниях, активах. Газеты пестрели кликушескими заголовками статей, которые должны были выражать так называемый «гнев народа». «Простые рабочие» писали, что хоть и не читали романа, но таким, как Пастернак, не место в литературе и на советской земле. Публиковались, например, такие «перлы»:

Твой идеал давно в кромешном мраке.
Как больно нам, как стыдно, что меж нас
ещё живут и ходят пастернаки
и выжидают свой продажный час.
Восхищены тобою не друзья,
а жёлтые продажные писаки.
Нельзя простить и оставлять нельзя
в литературе нашей пастернакипь!

Союз писателей единодушно исключил поэта из своих рядов, о чём подробно и саркастически спел Галич в своей песне «Мело мело по всей земле...» Послушайте: .

«Мы поимённо вспомним всех...»

Стенограмма того позорного собрания была опубликована тридцать лет спустя в 1988 году в «Советской культуре », где поимённо указали всех, «кто поднял руку». Поражает обилие действительно талантливых людей в списке тех, кто поспешил заклеймить Пастернака — Слуцкий, Сельвинский, Шкловский, Солоухин, Лев Ошанин, Вера Панова, Мариетта Шагинян . Не все выступавшие против Пастернака были искренни, многие просто боялись. Это был последний рецидив того великого страха, что остался в наследство от сталинской эпохи, что сидел в генах. Но были и те, кто травил Пастернака по велению души. Как писал Борис Чичибабин :

У славы век неодинаков.
Пока на радость сытым стаям
подонки травят пастернаков -
не умер Сталин.

Борис Полевой назвал Пастернака «литературным власовцем», заявив: «Генерала Власова советский суд расстрелял! » Голос с места поправил: «Повесил! » Председательствующий Смирнов, чувствуя, что кампания переходит всякие границы, поспешил прекратить прения и тем спас от позора следующих записавшихся. Пастернак писал о таких: «Что ж, мученики догмата, вы тоже — жертвы века ».
После публикации стенограммы В. Солоухин стал писать в «Советской культуре», что он не чувствует своей вины, что время было такое, нельзя было иначе. Да можно было иначе, можно! И время было уже вегетарианское, арест и гибель семье уже не грозили.

Кто-то не пошёл на то собрание, как И. Эренбург , который отвечал по телефону в ответ на приглашения своим обычным голосом: «Илья Григорьевич уехал, приедет нескоро ».

Евтушенко отказался выступать, хотя был комсоргом, его вызывали в горком и требовали выступления, но он отказался, а во время голосования вышел из зала.

Белла Ахмадулина не подписала коллективное письмо студентов с требованием высылки Пастернака за границу — и её отчислили из Литературного института.

Многие удивлялись, как она, дочь партийных работников, могла встать в одном ряду с теми немногими, кто выступил против травли Пастернака. Сама Белла вспоминала позже в одном из интервью: "моя юность как раз пришлась на то время, когда травле подвергался Пастернак, и я видела, что потом происходило в душах тех людей, которые приняли в ней участие. Они медленно изнутри самоуничтожались".
Были даже такие, кто осмеливался голосовать против. Это была сестра Надежды Аллилуевой, Анна Реденс , недавно вернувшаяся из лагеря.

Она кричала: «Не единогласно! Я против! » Но Смирнов сделал вид, что не слышит. Но таких, конечно, было меньшинство.
В газетах под шапкой «Единодушие» шли отчёты о прошедших по всей стране писательских собраниях, где поминали ранее неизвестного им Пастернака, где не хотели «дышать с ним одним воздухом», «говорить на одном языке», «попасть в общую с ним перепись населения ».
В один из вечеров Пастернак, доведённый до отчаяния, предложил Ольге Ивинской вместе покончить самоубийством.

У него были 22 таблетки нембутала. Ивинской с трудом удалось отговорить Пастернака от гибельного шага. В том, что он отказался от премии, решающую роль сыграла Ивинская, которую эта история безмерно перепугала: «Тебе ничего не сделают, а от меня костей не соберёшь ». Стала жаловаться Пастернаку, что у неё из-за него неприятности: её лишили переводов, которые её кормили. И Пастернак после телефонного разговора с ней даёт две телеграммы: одну — в Стокгольм, другую в ЦК: «Дайте работу Ивинской. Я отказался от премии».
Этот поступок очень разочаровал Зинаиду Николаевну — она считала, что ему нужно было уехать, причём одному: «Я желаю тебе добра и хочу, чтобы последующие годы жизни ты провёл в покое и почёте. Нам с Лёней придётся отречься от тебя, ты понимаешь, конечно, что это будет только официально».

Возможно, это и было самым разумным решением в той ситуации. Но Пастернак не представлял себе жизни вне Родины («Уходит с Запада душа, там нечего ей делать» ). «Если меня вышлют , — твердил он, — я сделаю, как Марина ».

«Злодеи народа»

Но черни мало было его отказа от премии. Она требовала публичного покаяния. К этому его подбивали друзья и родные. Пастернак огрызнулся адресованным им стихотворением:

Друзья, родные — милый хлам,
Вы времени пришлись по вкусу.
О, как я вас еще предам,
Когда-нибудь, лжецы и трусы.

Ведь в этом видно Божий перст
И нету вам другой дороги,
Как по приемным министерств
Упорно обивать пороги.

Собственно, пороги обивала Ивинская.

Именно благодаря ей вся эта кампания приобрела такой истерический и шумный характер. Ведь можно было достойно нести своё изгойство, как это уже было раньше с Ахматовой, Зощенко . Ивинская же и сыграла главную скрипку в деле уговоров Пастернака покаяться. Это она со своим окружением написала покаянное письмо Хрущёву, и Пастернак, махнув рукой, его подписал. (Она сама признает это в своих записках в главе «Моя вина »). Этот поступок очень уронил Пастернака в глазах Солженицына, Шаламова , которые резко осуждали его за такое проявление недостойной его слабости. Тем более, что положения Пастернака это не изменило, только добавило позора. Травля уже набрала обороты, она продолжалась в силу инерции, невзирая на отказ от премии и покаянные письма, которые Б. Ливанов назвал «окаянными».
Лидия Чуковская приводит эпизод, как она ехала к Ахматовой в такси, и вдруг мальчишка-шофёр внезапно повернулся к ней:
- Читали, гражданочка? Один писатель, Пастер, кажется, фамилие, продался зарубежным врагам и написал такую книгу, что ненавидит советский народ. Миллион долларов получил. Ест наш хлеб, а нам же гадит. Вот, в газете пишут.
Лидия Чуковская вспомнила слова Герцена : «Какие же вы все злодеи народа ». «Какие же мы все злодеи народа! » - подумала она.

«Мы не прочитали тебе, мальчик, Пастернака, не дали вовремя его стихов, его Шопена, его статей, чтобы ты оказался в силах встретить этот номер газеты так, как он того заслуживал. Идёт настоящая охота на душу простого человека, этого ни в чём не повинного, нами обокраденного мальчика. И он — по нашей вине — беззащитен. А ведь это те самые сейчас выражают очередной гнев, о которых у него сказано:

Превозмогая обожанье,
я наблюдал, боготворя.
Здесь были бабы, слобожане,
учащиеся, слесаря ».

Он боготворил без взаимности. Слесаря писали: «Правильно поступили советские литераторы, изгнав предателя из своих рядов ». А ведь предатели на самом деле оказались они. Пастернак остался в литературе, это они её предали.

«Я кончился, а ты жива»

А потом началась болезнь. Пастернак болел несколько месяцев, но умер он, как потом оказалось, от «годовалого рака лёгких». То есть болезнь поселилась в нём именно тогда, год назад, когда началась эта широкомасштабная травля, загнавшая поэта как зверя в загон.

Для Ивинской начались страшные мучительные дни. Она по нескольку раз на день ездила в Переделкино , туда и обратно, чтобы что-то узнать о здоровье любимого, страдая от неизвестности, от невозможности помочь. О, как ощутила она в эти дни своё бесправие! Сколько б ни говорил ей Пастернак по этому поводу и верных, и лукавых слов о том, что он её любит, что в её руках главное, всё, что составляет суть и значение жизни, что «разве она хотела бы поменяться местами с несчастной стареющей женщиной, с которой они давно уже не слышат друг друга », - всё, что он столько раз говорил ей в своё оправдание, призывая к мужеству и терпению — всё-таки отказано ей было слишком во многом. У неё не было даже права знать. Она тайком присылала к Пастернаку знакомого врача и ждала, прячась у забора дачи. Сжавшись, сидела у крыльца, у закрытой двери, за которой с ним прощались «свои».

Однако, хотя Ивинская всюду говорила, что родственники Пастернака не пускают её к нему, это было не так. Он, как это ни чудовищно, сам не хотел её видеть. Об этом свидетельствуют многие очевидцы, не только Зинаида, но и Асмус, и врач, дежуривший у Пастернака, и Лидия Чуковская рассказывали, что родные при них не раз спрашивали Пастернака, не хочет ли он кого-нибудь видеть, и даже впрямую спрашивали об Ивинской, - он постоянно отказывался.
Да, он писал ей письма, но этими письмами старался удерживать на расстоянии. «Не пытайся меня видеть», «подожди, я скоро позову тебя... » Он даже в больницу не хотел ложиться из-за того,чтобы она туда к нему не приходила.
Было ли это связано с его плохим самочувствием — не хотел, чтобы она видела его таким, или это было чувство вины перед женой — теперь уже никто не узнает. Зинаида Николаевна думала, что он не хочет её огорчать, пыталась даже устроить их свидание с Ивинской в своё отсутствие, но Пастернак и тут отказался. «Я и так за многое буду отвечать перед Богом », - сказал он ей. И ещё сказал, что рад, что умирает, ибо не может больше выносить людскую пошлость и уходит непримирённым с жизнью.

Но это неверно, что он не вспоминал об Ольге в свои последние минуты. Медсестра, на руках которой он умер, передавала потом ей со слезами его слова: «Кому будет плохо от моей смерти, кому? Только Лелюше будет плохо, я ничего не успел устроить, главное — ей будет плохо».

Я кончился, а ты жива.
И ветер, жалуясь и плача,
Раскачивает лес и дачу.
Не каждую сосну отдельно,
А полностью все дерева
Со всею далью беспредельной,
Как парусников кузова
На глади бухты корабельной.
И это не из удальства
Или из ярости бесцельной,
А чтоб в тоске найти слова
Тебе для песни колыбельной.

Он умер 30 мая 1960 года в 23 .20. Ольга узнала об этом в 6 утра, когда отправлялась, как всегда, на его дачу, чтобы встретить медсестру, идущую с ночного дежурства. Она всё поняла по её лицу. И побежала на дачу, громко плача и крича: «Теперь вы уже не сможете меня не пустить! Теперь меня уже нечего бояться!»
Никто не задержал её у входа. Он лежал ещё тёплый, и руки были ещё мягкие, и лицо как живое. А в ушах звучал его пророческий голос: «Я кончился, а ты жива...»

«Прощай, размах крыла расправленный...»

Да, всё сбылось. Всё самое худшее. Всё шло по вехам этого рокового романа. (Сбываются не только стихи, но и проза. Особенно, если это проза Поэта). Этот роман действительно сыграл трагическую роль в их жизни и всё в себя вобрал.
Из «Доктора Живаго »: « И вот она стала прощаться с ним простыми, обиходными словами бодрого бесцеремонного разговора, разламывающего рамки реальности и не имеющего смысла, как не имеют смысла хоры и монологи трагедий, и стихотворная речь, и музыка и прочие условности, оправдываемые одною только условностью волнения...
Казалось, эти мокрые от слез слова сами слипались в ее ласковый и быстрый лепет, как шелестит ветер шелковистой и влажной листвой, спутанной теплым дождем.
— Вот и снова мы вместе, Юрочка. Как опять Бог привел свидеться. Какой ужас, подумай! О, я не могу! Господи, реву и реву... Вот опять что-то в нашем роде, из нашего арсенала. Твой уход, мой конец. Опять что-то крупное, неотменимое...
Прощай, большой и родной мой, прощай моя гордость, прощай моя быстрая глубокая реченька, как я любила целодневный плеск твой, как я любила бросаться в твои холодные волны...»
И в ответ слышалось: «Прощай, Лара, до свидания на том свете, прощай, краса моя, прощай, радость моя, бездонная, неисчерпаемая, вечная... Больше я тебя никогда не увижу, никогда, никогда... больше никогда не увижу тебя... »
И вот настал этот удивительный, памятный до мельчайших подробностей день - 2 июня 1960 года — день похорон Бориса Пастернака.

Несколько тысяч человек — все поколения московской интеллигенции — съехались с утра в Переделкино. Никто не пришёл сюда из внешнего приличия, из формального долга. Для каждого из присутствовавших этот день был огромным событием. Резко бросалось в глаза отсутствие Федина, Леонова , друга юности Асеева . Лидия Чуковская разглядела в толпе Марию Петровых, Любимова, Раневскую, Каверина, Паустовского...
В общем настроении не было подавленности, скорби, была даже какая-то приподнятость, торжественность. Кто-то из толпы стал тихо и неумело читать «Август », стихотворение, написанное Пастернаком в 1953 году, поражающее своей провидческой силой. Он описал в нём своё прощание с жизнью, словно предвидел этот светлый июньский день...

Как обещало, не обманывая,
Проникло солнце утром рано
Косою полосой шафрановою
От занавеси до дивана.

Оно покрыло жаркой охрою
Соседний лес, дома посёлка,
Мою постель, подушку мокрую,
И край стены за книжной полкой.

Я вспомнил, по какому поводу
Слегка увлажнена подушка.
Мне снилось, что ко мне на проводы
Шли по лесу вы друг за дружкой.

Вы шли толпою, врозь и парами...
Вдруг кто-то вспомнил, что сегодня
Шестое августа по старому,
Преображение Господне.

Обыкновенно свет без пламени
Исходит в этот день с Фавора,
И осень, ясная, как знаменье,
К себе приковывает взоры.

И вы прошли сквозь мелкий, нищенский,
Нагой, трепещущий ольшаник
В имбирно-красный лес кладбищенский,
Горевший, как печатный пряник.

С притихшими его вершинами
Соседствовало небо важно,
И голосами петушиными
Перекликалась даль протяжно.

В лесу казённой землемершею
Стояла смерть среди погоста,
Смотря в лицо моё умершее,
Чтоб вырыть яму мне по росту.

Был всеми ощутим физически
Спокойный голос чей-то рядом.
То прежний голос мой провидческий
Звучал, не тронутый распадом:

«Прощай, лазурь преображенская
И золото второго Спаса.
Смягчи последней лаской женскою
Мне горечь рокового часа.

Прощайте, годы безвременщины,
Простимся, бездне унижений
Бросающая вызов женщина!
Я - поле твоего сраженья.

Прощай, размах крыла расправленный,
Полёта вольное упорство,
И образ мира, в слове явленный,
И творчество, и чудотворство».

Это были очень светлые похороны. Гроб несли на плечах, и было что-то очень праздничное в цветущих яблонях, безоблачном синем небе и чистом спокойном профиле поэта, плывущем над людьми над морем цветов.

И все цветы, что только есть на свете,
навстречу этой смерти расцвели.
И сразу стало тихо на планете,
носящей имя скромное земли. -

напишет потом Ахматова . Она говорила: «Это были настоящие русские похороны. Такие нужно заслужить ».

Надгробие Пастернака скульптора Сарры Лебедевой на кладбище в Переделкино принадлежит к лучшим образцам русской мемориальной пластики.

Оно представляет собой стелу строгих форм с романтичным профилем поэта в технике углублённого рельефа. Профильное изображение как бы плывёт в пространстве, как в бесконечном просторе вечности... К 40-летней годовщине смерти Пастернака памятник работы Лебедевой, к тому времени нуждавшийся в реставрации, был заменён точной копией работы скульптора Дмитрия Шаховского.

А ещё через 6 лет в 2006 году могила Пастернака на кладбище в Переделкино была осквернена неизвестными вандалами. На надгробном памятнике были сожжены кладбищенские венки, в результате чего он был залит расплавленной пластмассой и закопчен.

Прокуратура возбудила уголовное дело, но подонки так и не были найдены.

Послесловие

Несколько слов о дальнейшей судьбе близких Пастернака . Зинаида Николаевна пережила мужа на 6 лет.

Это были очень трудные для неё годы. После его смерти, как всегда, деятельная, даже в горе, она принялась приводить в порядок архив, заботиться о постановке памятника. Через год у неё случился инфаркт. Материальное положение становилось всё тяжелее. Денег к 1962-му году уже не было, а нужно было сохранить дачу, которую так любил Пастернак, и в которой, как она твёрдо верила, когда-нибудь будет музей.

В 1963 году жена поэта решилась продать оригиналы писем Пастернака к ней, предварительно перепечатав все 75 на машинке, за ничтожную сумму в 500 рублей писательнице Софье Прокофьевой, а та в 1969-ом за ту же сумму передала их на хранение в ЦГАЛИ.

Зинаида Николаевна долго бедствовала, хлопотала о пенсии, которой ей так и не дали, и умерла от той же болезни, что и Пастернак (рака лёгких) в 1966 году.

На год раньше в 65-ом умерла первая жена Пастернака Евгения.

Она очень тяжело переживала его смерть, нервно заболела и скоропостижно скончалась на 66-ом году жизни.

Евгения Владимировна Пастернак с сыном, невесткой и и внуками

О судьбе детей Пастернака . Младший сын от Зинаиды Николаевны Леонид умер в 1976 году от инфаркта в 39 лет прямо за рулем.

Его дочь Елена сейчас вместе со своей матерью Натальей Анисимовной , вдовой Леонида Пастернака, ведает Переделкинским музеем.
Сыну от первой жены Евгению Борисовичу сейчас 89 лет.

Он физик (правда, после того, как в 1974 году провожал Наталью Солженицыну в аэропорт — лишился работы, его выгнали из Московского энергетического института. Тогда он ушел в Институт всемирной литературы, стал готовить публикации своего отца, разбирать архивы).

Евгений Борисович и Елена Владимировна Пастернаки за разбором архива поэта. 1969 год.

В 1989-ом Е. Пастернак выпустил большой труд (700стр.) - «Борис Пастернак. Материалы для биографии » с иллюстрациями Петра Пастернака — внука поэта. Петр — единственный из четырех внуков гениального писателя, родившийся при его жизни. Очень похож на своего деда, все стихи которого знает наизусть.

Петру Пастернаку сейчас 54 года. Окончил школу-студию МХАТ, работал театральным художником в «Современнике», в театре у Никитских ворот Марка Розовского, занимался изготовлением кукол для богемных клубов.

Прославился созданием культовых клубов в Москве: «Gogol"», «Пропаганда», «Белый таракан», «Китайский летчик Джао Да » и других. Считается основоположником клубного движения в России. У него двое детей. (Женат он на дочери племянницы Фадеева ).
Всего у Пастернака 11 правнуков.

А вот как сложилась судьба реальной Лары — Ольги Ивинской .

Через два месяца после смерти Пастернака в августе 1960-го она была вновь арестована. Её обвинили в контрабанде: через неё приходили из-за рубежа гонорары за «Доктора Живаго ». Валюта у нас в стране тогда была запрещена. Вместе с матерью была арестована и 16-летняя дочь Ирина - «за недоносительство».

Ольге дали 8 лет лагерей, Ирине — три года.

Своё отчаянье Ивинская выплёскивала в стихах:

Всё. Вот тут обрывается пленка.
Мы куда-то летим в темноту...
Ты в могиле, и счастьем ребенка
Я плачу за шальную мечту!

В полумгле расплываются лица,
Уж никто нам не в силах помочь.
Это матери знать, что в темнице,
Где-то рядом, за стенкою — дочь.

Ну и что ж! Оправданий не надо,
Но, в "тревоге мирской суеты",
Не дано мне рыдать у ограды,
За которой скрываешься ты.

Свою книгу воспоминаний («Годы с Борисом Пастернаком ») она заканчивает такими словами: «Любимый мой! Вот я и кончаю работу, завещанную тобой. Прости меня, что написала так, я не могла и никогда не смогла бы написать на уровне, которого ты достоин... Ты был прав: нас не учат ничьи уроки, и мы всё тянемся к призрачной и гибельной суете. И сквозь все ошибки, все беды, всю тщету и суету моего одинокого существования я протягиваю к тебе руки и говорю:

И теперь, уже замирая,
я стою у своих могил,
и стучусь я в ворота рая,
раз ты всё же меня любил ».

В 2000 году в московском издательстве «Синее яблоко» вышла книжка стихов Ольги Ивинской, изданная её дочерью Ириной Емельяновой и Дмитрием Виноградовым под названием «Земли раскрытое окно ».

При жизни Ивинская никогда не публиковала своих стихов, зарабатывала журналистикой и переводами, эта публикация — посмертная.

В 1988 году Ольга Ивинская была реабилитирована за отсутствием состава преступления и в 1991-ом обратилась в центральный гос. архив литературы и искусства (ЦГАЛИ) с просьбой вернуть изъятые у неё в своё время при обыске рукопись романа Пастернака, его стихи, статьи, письма.

Но вернуть их ей отказались, ссылаясь на то, что она не является законной наследницей поэта (не жена, не родственница, нет ни завещания, ни дарственной). На этот архив заявили свои права законные наследники — вдова младшего сына Леонида Наталья Анисимовна и её дочь, внучка поэта Елена. Имущество было признано спорным, на архив был наложен арест. Судебный процесс был довольно громким, к нему подключились многие журналисты, деятели культуры. Одни утверждали, что Ивинской следует вернуть то, что у неё незаконно изъяли, что она была ограблена органами, другие считали, что наследие поэта должно принадлежать народу, России, то есть ЦГАЛИ.
В 1995 году на 83 году жизни Ольга Ивинская умерла.

Вот одна из последних её фотографий.

Теперь на этот архив стала претендовать уже её дочь Ирина Емельянова и её муж Вадим Козовой (поэт, учёный, правозащитник), живущие в Париже.

Ирина Емельянова

Кое-что им удалось отсудить и теперь некоторые письма и стихи Пастернака перекочевали за границу. А в 1996 году лондонский аукционный дом «Кристи» выставил на продажу автографы Бориса Пастернака, его письма к Ольге Ивинской по 20 и 30 тысяч фунтов стерлингов за каждое. За 58 лотов азартными родственниками Ивинской была выставлена ломовая цена в 1 миллион 303 тысячи американских долларов. Любовь поэта и Лары пошла с молотка. Вот такой печальный и циничный конец у этой трагической, бессмертной истории любви. Совсем в духе нашего времени. А так красиво всё начиналось...

Мело, мело по всей земле,
во все пределы...

Переход на ЖЖ:

Осенью 1958 года Борис Леонидович Пастернак получил Нобелевскую премию по литературе во многом благодаря «Доктору Живаго». В одно мгновение этот роман в Советском Союзе посчитали «клеветническим» и порочащим достоинство Октябрьской революции. На Пастернака оказывали давление по всем фронтам, из-за чего писатель был вынужден отказаться от премии.

Роковой октябрь

Бориса Пастернака часто называют Гамлетом XX века, ведь он прожил удивительную жизнь. Писатель успел многое повидать на своем веку: и революции, и мировые войны, и репрессии. Пастернак неоднократно вступал в конфликт с литературными и политическими кругами СССР. К примеру, он бунтовал против социалистического реализма — художественного движения, получившего особое и широкое распространение в Советском Союзе. К тому же, Пастернака неоднократно и открыто критиковали за чрезмерную индивидуальность и непонятливость его творчества. Однако мало что сравнится с тем, с чем ему пришлось после 23 октября 1958 года.

Известно, что одну из престижнейших литературных наград ему вручили за произведение «Доктор Живаго» с формулировкой «за значительные достижения в современной лирической поэзии, а также за продолжение традиций великого русского эпического романа». До этого на Нобелевскую премию среди русских писателей номинировался только Иван Бунин. А кандидатуру Бориса Пастернака в 1958 году предложил сам французский писатель Альбер Камю. К слову, Пастернак мог выиграть премию с 1946 по 1950 года: он ежегодно числился в кандидатах в это время. Получив телеграмму от секретаря Нобелевского комитета Андерса Эстерлинга, Пастернак ответил в Стокгольм такими словами: «Благодарен, рад, горд, смущен». Многие друзья писателя и деятели культуры уже начали поздравлять Пастернака. Однако весь писательский коллектив крайне негативно отнесся к этой награде.

Чуковские в день, когда Пастернаку вручили Нобелевскую премию

Начало травли

Как только до советских властей дошли вести о номинации, то на Пастернака сразу начали оказывать давление. Пришедший на следующее утро Константин Федин, один из самых деятельных членов Союза писателей, потребовал демонстративно отречься от премии. Однако Борис Пастернак, вступив в разговор на повышенных тонах, отказал ему. Тогда писателю пригрозили исключением из Союза писателей и другими санкциями, которые могли поставить крест на его будущем.

Нобелевскую премию «дополучил» сын Пастернака 30 лет спустя

Но в письме Союзу он писал: «Я знаю, что под давлением общественности будет поставлен вопрос о моем исключении из Союза писателей. Я не ожидаю от вас справедливости. Вы можете меня расстрелять, выслать, сделать все, что вам угодно. Я вас заранее прощаю. Но не торопитесь. Это не прибавит вам ни счастья, ни славы. И помните, все равно через несколько лет вам придется меня реабилитировать. В вашей практике это не в первый раз». С этого момента и началась общественная травля писателя. На него посыпались всевозможные угрозы, оскорбления и анафемы всей советской печати.

«Доктор Живаго» назвали «клеветническим» романом

Не читал, но осуждаю

Вместе с этим западная пресса активно поддерживала Пастернака, когда как любому было не прочь поупражнялся в оскорблениях в адрес поэта. Многие видели в премии настоящее предательство. Дело в том, что Пастернак после неудачной издания романа в своей стране решился передать его рукопись Фельтринелли — представителю итальянского издательства. Вскоре «Доктор Живаго» был переведен на итальянский и стал, как сейчас говорится, бестселлером. Роман был признан антисоветским, так как в нем разоблачались достижения Октябрьской революции 1917 года, как говорили его критики. Уже в день присуждения премии, 23 октября 1958 года, по инициативе М. А. Суслова Президиум ЦК КПСС принял постановление «О клеветническом романе Б. Пастернака», признавшее решение Нобелевского комитета очередной попыткой втягивания в холодную войну.

На обложке одного из американских журналов 1958 года

Эстафету подхватила «Литературная газета», которая с особым пристрастием взялась за травлю писателя. 25 октября 1958 года в ней писалось: «Пастернак получил «тридцать серебреников», для чего использована Нобелевская премия. Он награждён за то, что согласился исполнять роль наживки на ржавом крючке антисоветской пропаганды… Бесславный конец ждёт воскресшего Иуду, доктора Живаго, и его автора, уделом которого будет народное презрение». Вышедший в этот день номер газеты был целиком «посвящен» Пастернаку и его роману. Также один из читателей писал в одной разоблачительной заметке: «То, что сделал Пастернак, — оклеветал народ, среди которого он сам живет, передал свою фальшивку врагам нашим, — мог сделать только откровенный враг. У Пастернака и Живаго одно и то же лицо. Лицо циника, предателя. Пастернак — Живаго сам навлек на себя гнев и презрение народа».

Из-за Нобелевской премии Пастернака окрестили «воскресшим Иудой»

Именно тогда появилось известное выражение «Не читал, но осуждаю!». Поэту грозили уголовным преследованием по статье «Измена Родине» Наконец Пастернак не выдержал и отправил в Стокгольм 29 октября телеграмму следующего содержания: «В силу того значения, которое получило присужденная мне награда в обществе, к которому я принадлежу, я должен от нее отказаться, не примите за оскорбление мой добровольный отказ». Но и это не облегчило его положение. Советские писатели обращались к правительству с просьбой лишить поэта гражданства и выслать за границу, что больше всего боялся сам Пастернак. В итоге его роман «Доктор Живаго» запретили, а самого поэта исключили из Союза писателей.

Писатель остался практически в одиночестве

Незаконченная история

Вскоре после вынужденного отказа на измученного поэта вновь обрушился шквал критики. А поводом стало стихотворение «Нобелевская премия», написанное как автограф английскому корреспонденту Daily Mail. Оно попало на страницы газеты, что вновь не понравилось советским властям. Тем не менее, история Нобелевской премии не осталась незаконченной. Тридцать лет спустя ее «дополучил» сын Пастернака Евгений в знак уважения таланта писателя. Тогда, а это было время гласности и перестройки СССР, «Доктор Живаго» был опубликован, и советские граждане смогли ознакомиться с текстом запрещенного произведения.